Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн Страница 13

31

В кино шел интересный кинофильм

32

Брат заводил проигрыватель

33

Папа громко кричал

34

Буян гремел цепью

35

Саша Смирнов завидовал, какие у меня марки

36

Он умел шевелить ушами

37

Потом и я научился

38

Полина Мироновна сказала, что ее Борька – тупица

39

Мужа Клавдии Ефимовны звали Михаил Борисович

40

Раиса Савельевна работала в сороковом гастрономе экономистом

41

Юрка Винников был ее сыном

42

Ксения Алексеевна была совсем простая, но очень хорошая женщина

43

Дом, где жили Павлик и Рита Ароновы, был соседним

44

Таня Чирикова, кстати говоря, тоже жила в этом доме

45

Имени мужа Райки Гусевой я, к сожалению, не запомнил

46

Дул ветер

47

Брат рассказывал, что делают мама и папа в соседней комнате

48

Также росли щавель, редиска и лук-порей

49

У Славы Новожилова был шрам от проволочной клюшки

50

Пошел дождь

51

Я боялся куклы Тани Белецкой

52

Отец Юры Степанова был беззубый, мать толстая, а сестра придурочная

53

Сестру звали Юля

54

У меня не было сестры, а был брат

55

Брат сказал, что сегодня умер Сталин

56

Брат меня ударил, потому что я смеялся и кривлялся

57

Папа бросил курить

58

Мы мечтали, чтобы скорее была война

59

Мы любили китайцев

60

Мне не разрешали переходить через дорогу

61

Однажды я чуть не угорел

62

Галя Фомина училась в педагогическом институте. Когда я ее спросил, почему идет дождь, она стала объяснять и начала так: “В нашей стране много морей и рек…” Дальше я не понял и не запомнил

63

Саша Смирнов имел привычку пердеть в помещении

64

Слышно не было, но сильно воняло

65

Он не признавался, что это он

66

Я учился кататься на велосипеде

67

Я стеснялся сказать, как меня зовут

68

Однажды я увидел такую огромную гусеницу, что не могу забыть ее до сих пор

69

Меня укачивало и рвало

70

Однажды, войдя без стука в комнату Гали Фоминой, я увидел впервые

71

Однажды, одержимый ужасными предчувствиями, стремительно вбежал

72

Пришли, но с большим опозданием

73

Всю ночь бушевал ветер, также была и гроза

74

Была ужасная погода, все изменялось и текло

75

Из-за угла повеял ветер, принес прохладу и тоску

76

Ударил гром, возникла скука, смятенье пенилось в груди

77

Во тьме свистело и сверкало, град в крышу страшно колотил

78

Верхушки елей трепетали, повисли тучи над крыльцом

79

Вначале было как в начале, но все закончилось концом

80

Все было надо мной как прежде, но подо мной шаталась твердь

81

Кружили, падали и плыли, и уходили кто куда

82

В тот день все было как обычно

83

Я встал, оделся…

1987

Ну а теперь – собственно комментарий. Вот он.

Во-первых, считаю необходимым сказать, что текст был сочинен в 1987 году. Говорю это, будучи уверенным в том, что датировка любого современного текста является его равноправным значимым элементом.

Теперь – некоторые общие соображения.

Почему для комментирования я выбрал именно этот текст.

Всякие автобиографические вкрапления вообще свойственны многим моим сочинениям – как поэтическим, так и прозаическим. Этот же текст отличается от прочих еще и тем, что почти каждый его фрагмент вполне, так сказать, документален.

Те, кто хотя бы шапочно знаком с моей поэтической манерой, едва ли удивятся, заметив, что отдельные фрагменты текста связаны между собой лишь ритмически, будучи – вполне осознанно – лишены какого бы то ни было реального или воображаемого нарративного или понятийного контекста.

Известно, что более или менее схожим образом часто поступают дети, не предполагающие, что кто-то может не знать того, что знают они.

Когда ребенок хочет рассказать взрослому о чем-нибудь, он, например, говорит: “Вчера Марина забыла стихотворение, а Ольга Владимировна рассердилась и сказала, чтобы Сережа вышел из комнаты, потому что он смешил Наташу”.

Попытка выяснить у рассказчика, кто такие Марина, Ольга Владимировна, Сережа, Наташа, а также что за стихотворение забыла Марина, почему она его забыла, из какой комнаты был изгнан Сережа и каким способом он злостно смешил Наташу, как-то даже некорректна.

Ребенок страшно удивится тому, что вы не знаете таких очевидных вещей. Он будет раздосадован тем, что вы нарушаете стройный и динамичный ход повествования, убивая поэзию, которая в конце концов достовернее всякой так называемой правды жизни. И будет, в общем-то, прав.

Уже само название комментируемого текста и, соответственно, его начальный фрагмент, знакомый многим поколениям всех тех, кто учился когда-то в первом классе советской школы, призваны служить понятийным и стилистическим ключом к восприятию всего текста, построенного как череда внешне не связанных между собой отдельных фраз, как бы лишенных общего контекста некоего более или менее стройного мемуарного повествования – повествования о коммунально-дачном детстве человека моего поколения. Фраз, чьи лексика, фразеология и синтаксис довольно ясно указывают на то, что их “автор”, или, говоря по старинке, лирический герой, – это отрок восьми или девяти лет. В общем, этот текст написан в регистре и интонации школьного сочинения на тему – условно говоря – “Как я провел детство”.

Ну а теперь – построчно. Точнее – пофрагментно.

Итак.

1

Мама мыла раму

Все, кому посчастливилось учиться в советской школе в середине 50-х годов и с самого начала учебы открывать на первой странице букварь с изображением каких-то условных ровесников или ровесниц на обложке, на всю жизнь запомнили эту странную речевую конструкцию.

Но этот ностальгический эффект, а также неизбежные воспоминания об этом “Букваре” не очень-то понятны и доступны людям других стран и, соответственно, языков.

Этот мой текст, как мне кажется, среди прочих моих текстов является абсолютным чемпионом в смысле количества переводов на другие языки. Он, по-видимому, представляется очень простым и очень доступным для перевода. Ну, казалось бы, – весьма бесхитростный и простой, чтобы не сказать примитивный, – синтаксис, а также обилие собственных имен, которые и переводить даже не надо.

Однако уже в самом первом фрагменте затаилась косточка, о которую запросто можно сломать переводческий зуб.

Чаще всего эту “маму” с ее “рамой” переводят буквально, как “Мать мыла оконную раму”. И получается полная чушь, лишенная какого бы то ни было ассоциативного наполнения.

Лишь моя французская переводчица, дама моего приблизительно поколения, переведшая довольно много моих текстов,