Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 127

Творческая натура Луначарского всегда давала себя знать, и часто именно она определяла его поступки и судьбоносные шаги. В главе «Мое партийное прошлое» книги «Великий переворот» (1919) нарком, объясняя многолетний разрыв с Лениным после 1907 и до 1917 г., признавался, что между Лениным и им было явное «несходство»: Ленин действовал чаще всего как «прагматик», «практик и политик», «я же подходил как философ и, скажу еще определенней, как поэт революции». Нарком уточнял, что революцию он воспринимал как «акт в процессе богостроительства», как подвиг в направлении выполнения программы, сформулированной Ницше: «В мире нет смысла, но мы должны дать ему смысл».

Свое увлечение «богостроительством» в те годы Луначарский, называвший себя «странствующим проповедником», при этом объяснял стремлением придать «большую эмоциональную широту марксизму, не изменяя ни на один волос его подлинный дух». И он утверждал в 1919 г., что еще может прийти время «научно переосмыслить» «богостроительство». При этом, говоря о постепенном восстановлении отношений с Лениным в ходе Первой мировой войны, нарком отметил, что здесь свою роль сыграло то, что «мы лично не порвали отношений и не обостряли их так, как те из нас, которым приходилось жить в одном городе»[657].

О настроениях Луначарского в дореволюционный, эмигрантский период могут многое сказать его стихи, написанные в Швейцарии, сохранившиеся в архиве и никогда не издававшиеся. Они, как это всегда было свойственно автору, наполнены восторженной романтикой: то в них «живут титаны гор», то «сонмы духов» сопровождают людей, то на горной полянке «дружно играют» «мать со своим ребенком», то в них в морских глубинах обитают «наяды, русалки, тритоны, дельфины» и Амфитрита, «царица морей». При этом автор свои стихи называет «метафизическими ораториями», или фантазиями, или стихами в прозе[658]. Не будем говорить о качестве этих стихов, которые прекрасно укладываются в каноны Серебряного века, с нотками декадентства и романтизма, но совершенно ясно, что творческий почерк поэта Луначарского может удивлять контрастом между его революционной деятельностью и погружением его в выдуманные миры, в патетику природы и ранней, преимущественно европейской, истории (это же самое было свойственно, частично, и его пьесам). Вот образец такого поэтического восхищения автора «великим Бахом», «колдующим» своей музыкой:

Он положил персты на клавиши органа,

И трели пролились, как сном падучих звезд,

И, падая, дошли до полосы тумана,

И радуги зажгли в них переливов мост…

Что правда, что мечта?

И кто из них могучей?

И можно ль ждать, что за тяжелой тучей

Сияет красота?[659]

Однако иногда поэзия Луначарского приобретала и актуальное гражданское звучание, как это было, скажем, с его стихотворением, посвященным трагическим судьбам Пушкина и Лермонтова.

Мне Лермонтова, Пушкина не жаль.

Но жаль мне песен, недопетых ими, —

писал Луначарский, добавив при этом в стихотворение тему спасения детей на фоне продолжавшейся тогда мировой войны:

Бог, нас и нашей жизни не щади,

Ведь наша жизнь так грустно быстротечна.

Но не казни в трепещущей груди

Детей, рождаемых для жизни вечной[660].

О состоянии души будущего наркома, вращавшегося прежде всего в семейном кругу, свидетельствует его сохранившееся стихотворение «Saint-Legier», с ощущением обычного человеческого счастья на фоне швейцарской природы:

Горы отступили, дали место лугу.

Луг благоухает зелен и цветист,

И под синим небом по большому кругу

Выстроились горы. Низ их мглисто-чист…

Дальше в стихотворении горы «славят вечной жизни радостный прилив», весь мир вокруг – «добро», а в горах живут «олимпийские боги-титаны», которые скоро «опустят знамя войны», и «гимн победы грянет дивный Аполлон!»:

А пока играют дружно на полянке

Мать с своим ребенком… Это уж не сон[661].

Стихи для Луначарского были формой отдохновения от ежедневных, совсем не поэтических трудов, вот почему он никогда, за редким исключением, не стремился их публиковать, оставляя их для себя, своей семьи и друзей. Ведь он так за всю жизнь и не собрал их ни в один сборник для издания. К пьесам же своим Луначарский относился более серьезно и внимательно, считая их достойными не только печати, но и постановок в театрах.

Поэт-нарком и литература Страны Советов

Казалось бы, назначение Луначарского наркомом просвещения и его погружение в ежедневный круговорот ответственной работы должны были заглушить в нем страсть к драматургии и поэзии. Однако не тут-то было. И после Октября нарком продолжал придерживаться «полифонизма» своих занятий и увлечений, берясь за самые разнообразные дела и решая почти полярные творческие задачи. На эту тему особенностей «натуры» Луначарского, сочетавшего в себе «несоединимое», приметы «рассеянности», неорганизованности и одновременно необычайной продуктивности, верности своему делу и постоянной помощи людям, высказывался позднее меньшевик Н.Н. Суханов: «Объем духовных способностей Луначарского, несомненно, огромен. Если же ему нисколько не соответствует историческая роль, удельный вес этого деятеля в огромных событиях, то для этого имеется особая причина. Не в пример Ленину, Троцкому и другим, способности Луначарского не сконцентрированы в едином центре, не собраны в ударный кулак, сокрушающий основы старого общества и всего старого вообще. Луначарский не зиждитель нового потому, что его способности находятся в рассеянном состоянии и его духовная энергия, в силу его натуры, направлена одновременно в разные стороны. Луначарский, несомненно, и хороший политик, и публицист, и владеющий толпою агитатор, и педагог, и теоретик искусства, и поэт, и администратор, и философ, и чуть ли не богослов. И пустяки сказал бы тот, кто стал бы утверждать, что Луначарский в какой-либо из этих областей неинтересен, что он везде легковесный дилетант, что какая-либо из сфер его деятельности не заслуживает внимания и не свидетельствует о талантах этого человека… Сила Луначарского значительна. Но ее распыление не дает ему возможности оставить достойный след в какой-либо из областей ее применения»[662].

Да, своеобразное «распыление» сил у Луначарского было. Однако в этих словах Суханова есть явное преувеличение, которое долгие годы сопровождало Луначарского: разговоры о его «неорганизованности» и «рассеянности» исходили, как правило, от людей, не знавших о масштабах его ежедневной деятельности. Если просто перечислить, что успевал реально делать нарком на своем посту день за днем на протяжении 12 лет, не хватит и сотен томов для записей сделанного.

А.А. Блок