История моей жизни. Записки пойменного жителя - Иван Яковлевич Юров Страница 126

строился завод, чтобы избавиться от повинности по сплаву леса, выразила желание взамен ее выполнять все работы по подвозке стойматериалов для завода. Пока шел сплав, они работали сносно, а когда он закончился, начали отлынивать. У них были и свои работы по крестьянству, а заработок у строительства по установленным расценкам был незавидным, человек с лошадью за день мог заработать в среднем 5–6 рублей, что в то время равнялось уже примерно двум пудам картошки или полпуду ржи. Больше платить я не имел права, а строить было надо, вот и приходилось там, где не брало доброе слово, прибегать к отборной ругани. И помогало: ехали и выполняли, что требовалось. А потом, в дружеской беседе они, смеясь, говорили: «Ну, лёман-Юров[465], и горяч же ты, мы думали, ты нас отхлещешь». И сами же признавали: «С нами ведь и нельзя иначе. Говори с нами по-хорошему-то, так мы и теперь бы все еще собирались, так завод-то и в пять годов не построишь».

Но были и такие, с которыми я ругался и не мирился. Одним из таких был хозяин дома, в котором я жил, Глушков Семен Яковлевич. Мужик хитрый, в прежнее время он поторговывал, даже во время НЭПа немного начинал. Когда я приехал, он был уже в колхозе, а кроме него еще четыре семьи, которые покрепче. Вскоре я установил, что он чинит препятствия вступлению в колхоз бедняков, и я добился, что его из колхоза выгнали, а сельсовет дал «твердое задание»[466], но он из деревни смылся, а за ним и все его семейство. Потом доходили слухи, что они осели в Крыму.

Вообще в первой половине 31-го года, в связи с форсированием коллективизации и наступлением на кулака, в Вохомском районе бегство кулацких и получивших твердые задания семей приняло массовый характер. Первым опорным пунктом для этих «эмигрантов» была ближайшая железнодорожная станция Шарья, там их почти в каждом доме было набито до отказа.

Летом появились бандитские шайки, которые терроризировали население. Милицией была однажды выслежена и окружена одна такая шайка. В схватке был убит начальник милиции Данилов. Разозлившиеся его товарищи сурово расправились с бандитами, 6 или 7 человек убили на месте.

Я боялся за сохранность завода: недалеко от него был лес, поэтому бандиты при желании легко могли подобраться к нему и поджечь. А сделать это они, по слухам, обещали, так как я покупал для строительства у сельсовета кулацкие постройки.

Как-то на одну из таких построек я послал бригаду плотников-колхозников из пяти человек, чтобы ее разломать. Вечером спрашиваю, что они поделали. «А только, — говорят, — распятнывать[467] начали». На другой день, направляя их, я наказал, чтобы к следующему дню они приготовили строение к перевозке, то есть хотя бы половину его разобрали. Но вечером они мне вновь доложили, что еще не закончили распятнывать. А я к следующему дню организовал уже обоз из 10 подвод, значит, мог быть простой, да и время не терпело оттяжки. Поэтому я строго приказал бригаде на другой день с восходом солнца быть на месте и сам к этому времени тоже пришел туда.

Солнце только всходило, плотников еще не было. Не дожидаясь их, я начал спускать тес с крыши и до них половину дома раскрыл. Оказывается, у них просто не хватало духу ломать дом знакомого и, по их словам, хорошего человека. Они и при мне не стали бы этого делать, если бы не боялись ответственности за это.

Потом мне передали, что кулак-то, хозяин того дома, в это время скрывался тут же, в доме, и видел, как я разбирал крышу. Через одну свою соседку он меня уведомил, что хотел было меня застрелить, да решил отложить это до темных осенних ночей и тогда уж, кстати, и завод сжечь.

Не обращать внимания на такие угрозы было нельзя, так как поджечь завод они могли без особого риска. Правда, сторожа были, и даже с ружьями, но они сами дрожали от страха, поэтому надежда на них была небольшая. Некрепко спалось мне в это время. А то, бывало, засну и приснится, что завод горит. Проснешься в холодном поту и идешь проверять, не спят ли сторожа. Да и не то плохо, что приходилось по ночам ходить с такими проверками, а то, что все время надо было быть настороже, все время были напряжены нервы. С наступлением зимы стало поспокойнее, не было уже такой опасности поджога.

Но тут краевые организации взвалили на меня новую заботу: столковавшись между собой и не спрашивая моего согласия, они выслали мне полномочия директора построенного мной завода, пока что по совместительству, так как строительство было еще не закончено. Теперь приходилось и достраивать, и готовиться к началу производства, закупать тресту[468].

Случались иногда курьезы. Например, получаю в адрес директора отношение: вменяется тебе в обязанность вести наблюдение за ходом строительства, но вмешиваться в обязанности заведующего строительством не следует. Или: предлагается договориться с заведующим постройкой о приобретении у строительства обоза, инструмента и т. п.

Но от директорства мне кой-как удалось оттрястись. В ответ на мои отчаянные телеграммы, которые я слал одну за другой, прислали, наконец, директора, и я с большой радостью сдал ему эти обязанности.

В первой половине 32-го года я сдал завод в эксплуатацию, сдал, как уже говорилось, хорошо. Как будто тяжкий груз свалился с меня. По ведомственной линии мне дали и оплатили месячный отпуск, у меня оказалась куча денег, и я, получив от жены письмо с сообщением, что Леонид болен, перевел ей по телеграфу сто рублей. Это было в мае 1932 года.

Леонида я проводил к матери в июне 31-го года из-за того, что мать писала ему жалобные, ноющие письма, он затосковал по ней, что, конечно, и неудивительно, ведь ему было еще только 11 лет. Он говорил мне, что хотел бы поехать к матери только на каникулы, но я видел, что он лишь не хотел огорчать меня тем, что он предпочитает быть с матерью, что опять же, вполне понятно: мать жила одна, а я жил с чужой для него женщиной. Поэтому я, как это было