Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 124

певчих – и к царю подвели мальчишку с красивым голосом, вот, говорят, наш самородок – Ивасик Козловский, со всего Киева прихожане приходят его послушать! Козловский на всю жизнь запомнил лицо царя: «Он был очень улыбчив, мягкий, очень добрый» (ну прямо как Сталин – добавим мы). Рейзен встречей с царем похвастаться не мог, у него от той эпохи остались словно напоминание два георгиевских креста и следы от ранений: Марк Осипович воевал еще в Первую мировую.

А молодежь 1980-х все сидела и слушала и вскоре, как это часто бывает, поспешила откланяться. Наутро Магомаев решил осведомиться у Рейзена о его здоровье: все-таки десятый десяток человеку! А тут такие перегрузки – юбилей в Большом театре, потом банкет. К его удивлению, на другом конце телефонной линии прозвучал бодрый бас Рейзена: «Ах, молодежь, вы вчера странно вели себя: ничего не ели, не пили, ушли рано. А мы, старики, кутили до утра. Винца выпили. Хорошо!» Марк Осипович и в дальнейшем напоминал о себе жителям окрестных к Брюсову переулку домов, выходя на прогулку с супругой Рашелью Анатольевной (она была на три года его моложе): «Если мы слышали, как пробивается сквозь стекла зычный голосище, бросались с Тамарой к окну: Рейзен с женой на променаде. Идет, идет – вдруг остановится и что-то начинает супруге доказывать. Да так живо, так настойчиво, во весь свой набатный глас. Всякий раз, провожая взглядом эту трогательную парочку, словно из другого, минувшего и какого-то степенного, обстоятельного века, мы думали: “Вот чудо и совершенство природы, стихийное явление! Сто лет в обед, а ведь на своих ногах. И всю ночь гуляет под вино. И волнуется, как мальчишка. И есть о чем и в девяносто лет поговорить с женой, что-то горячо обсуждать”…»

Брюсов переулок. Не было в Москве другого такого, так густо заселенного сотрудниками Большого театра, его живыми легендами. Тут в какую сторону ни погляди, непременно наткнешься на мемориальную доску, извещающую о том, что «в этом доме с такого-то по такой-то год жил народный артист СССР, выдающийся певец (танцовщик, дирижер, режиссер) имярек». Тесно здесь и от памятников – Ростроповичу, Хачатуряну, Магомаеву. И это при том, что далеко не все жильцы этого переулка удостоились личной мемориальной доски – места бы на всех точно не хватило. Больше всего мемориальных досок на доме номер семь, еще в середине прошлого века за ним прочно закрепилось название Головановского – по имени одного из самых известных и влиятельных его жителей Николая Семеновича Голованова, возглавлявшего здесь жилищный кооператив «имени Неждановой». А еще этот дом долго называли домом Большого театра, до тех пор пока в Москве не построили и другие дома для труппы первого театра страны (например, на улице Горького).

Построен этот дом в 1933–1935 годах по проекту Алексея Щусева, автора мавзолея, что вполне отвечает его статусу – главный архитектор страны строит дом для ее главных артистов. Статусность – вот, пожалуй, основной критерий, которому должна была отвечать повседневная жизнь солистов Большого театра в Брюсовом переулке. Все квартиры здесь большие, особенные, положенные по званию, рангу (как в армии), но объединяет их схожее наполнение: столовая, гостиная, спальня, кабинет, кухня, комната для домработницы, просторный холл, библиотека, ванная с горячей и холодной водой, централизованное отопление, газ, лифт в подъезде. Условия предусматривают максимально возможный комфорт для их жильцов, чтобы они могли сосредоточиться исключительно на творчестве. А потому в квартире непременно нужен рояль (а то и два!) – для репетиций, сочинительства и вообще. А раз есть рояль, значит, нужна и шумоизоляция, дабы соседи не мешали друг другу распеваться. И потому Щусев снабдил дом современной для того времени системой шумопоглощения (жучками здание оснащали люди из другой конторы).

А вот и сами легендарные жильцы. Помимо уже названных Николая Голованова, Антонины Неждановой, Марка Рейзена, Ивана Козловского, Пантелеймона Норцова, это Надежда Обухова, Мария Максакова, Елена Катульская, Ирина Архипова, Александр Пирогов, Никандр Ханаев. Едва не забыли Федора Федоровского – как же без него! А еще арфистка Ксения Эрдели, игравшая в оркестре Большого театра. У них в семье арфа была главным инструментом, ее племянница Ольга Эрдели – та самая, от игры которой помешался герой повести Венички Ерофеева «Москва – Петушки», слушая ее без конца по радио. Ему все говорили: брось ты ее, вот Дулова тоже хорошая, а он ни в какую.

Квартиры были обставлены дорогой мебелью павловской или александровской эпохи, из красного дерева и карельской березы, древесины других редких пород. Откуда? Да все оттуда же – как в диалоге Кисы Воробьянинова с отцом Федором из «Двенадцати стульев»: «Заметьте, батюшка, свое имущество!» – «Национализированное! Властью рабочих и крестьян!» Вот оттуда и мебель, из бывших, чудом не сожженных дворянских усадеб – всякие там козетки, канапе, оттоманки, конфиданты, пате и десадос, рекамье (другие советские люди, жившие без мусоропровода и лифта, знали только один вид спального места – диван-кровать и еще, конечно, раскладушка), кресла, стулья, всевозможные шкафы и комоды и прочие предметы из «гарнитура генеральши Поповой».

На стенах – живопись, преимущественно передвижников, будто другой и не было до их возникновения, скульптура, разного рода «Венеры» и «Юпитеры». Особое место в интерьере занимают изображения хозяина (или хозяйки) квартиры – многочисленные афиши (это святое – когда жена Козловского однажды порезала его афиши на ленточки, дабы заклеить окна, певец чуть голоса не лишился), фотографии и, конечно, хозяйские портреты кисти современных советских художников-соцреалистов, а то и сразу прижизненные скульптурные бюсты. Изящно инкрустированные серванты, горки и буфеты переполнены кузнецовским (а то и мейсенским) фарфором, сервизами, хрусталем с царскими еще вензелями. В книжных шкафах – тесно от редких изданий в дорогих кожаных переплетах. А в гардеробе – меховые шубы, собольи палантины, манто, фраки с нацепленными на них орденскими планками и лауреатскими значками, которые хозяева надевали на кремлевские приемы и юбилеи Большого театра, выходя к рампе на поклоны.

Вот лишь некоторые реальные свидетельства побывавших в этом доме гостей. «Гостеприимная квартира – московский старомодный уют, картины, павловский диван и кресла, обитые полосатой тканью, рояль. Огромный шелковый абажур над круглым столом, накрытым для чая, роскошный старинный фарфор. В правом углу столовой – икона Богоматери с горящей лампадкой» – такой запомнилась двухэтажная квартира Ивана Козловского сценаристке Инге Каретниковой. Попасть к семидесятилетнему певцу ей удалось по большой протекции. Марианна Лентулова, дочь известного художника и приятельница Козловского, уговорила его дать небольшое интервью, от которых он в принципе всегда отказывался (нелюбовь к афишированию своей частной жизни перед кем попало также объединяла солистов Большого). Перед