И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков Страница 124

– Господа дворяне, видя ваши разногласия, разрешаю вам обсудить вопрос о будущей форме правления в империи нашей с тем, однако, условием, что сегодня я об вашем решении извещена была!

По ее приказу выход из дворца был закрыт. Вход же был свободный. Сюда набивалось все больше и больше гвардейцев, среди которых все явственнее раздавались крики:

– Мы верные подданные Вашего величества. Мы служим верно прежним государям и сложим свои головы на службе Вашего величества! Не потерпим, чтобы Вас притесняли!

– Замолчите, господа, – крикнула императрица, – замолчите, или будете наказаны. Не мешайте господам дворянам думать!

– Мы верные слуги Ваши и не позволим, чтоб всякие крамольники предписывали Вам. Прикажите, и мы принесем к Вашим ногам их головы!

Тогда Анна решилась:

– Я вижу, что я здесь не безопасна. – И, обращаясь к Альбрехту, добавила:

– Повинуйтесь только Семену Андреевичу Салтыкову. – Майор гвардии Салтыков, в свое время арестовавший Меншикова, был ее родственником и целиком на ее стороне.

После этого совещание дворян, заседавшее под крики гвардейцев: «Да здравствует самодержавная царица! На куски разрежем того, кто не даст ей этого титула!», быстро пришло к выводу, что необходимо просить Анну Иоанновну принять неограниченную власть. Верховники, уведенные до этого Анной из зала к своему столу, выслушали это решение дворян. Была минута нерешительности, когда можно было попытаться что-то сделать, по крайней мере погибнуть, отстаивая свой символ веры. Но Головкин, положив конец этому молчанию, громко выразил свое одобрение. Раздались крики:

– Да здравствует самодержица!

Дмитрий Голицын, Василий Долгорукий, ставя крест на своих планах и своей судьбе, встали и заявили:

– Да будет воля провидения!

Позднее Голицын сказал:

– Трапеза была уготовлена, но приглашенные оказались недостойны. Я знаю, что беда обрушится на мою голову. Пусть я пострадаю за отечество. Я стар и смерть меня не страшит. Но те, кто надеется насладиться моими страданиями, пострадают еще больше.

Россия уже подступила к бироновщине.

Уже 8 апреля императрица приказала Василию Лукичу быть губернатором Сибири, Михаилу Владимировичу – в Астрахани, Ивану Григорьевичу – воеводой в Вологде, а Алексей Григорьевич с детьми и Сергей Григорьевич ссылались в отдаленные деревни. А менее чем через неделю – манифест ее о винах Алексея Григорьевича, братьев его и сына Ивана, любимца государева. Говорила и об особых винах Василия Лукича перед императрицей. У Григорьевичей отобрали многие их богатства, а Василию Лукичу было предписано жить тоже в деревне при крепком карауле. Летом же Алексея Григорьевича отвезли в Березов, Василия Лукича – на Соловки.

Вскоре четверо Долгоруких кончили свою жизнь на плахе, включая и Василия Лукича, которому Анна Ивановна не могла простить не только активности с «кондициями», но и Бирона. Поскольку, когда Василий Лукич прибыл к ней в Курляндию с предложением занять российский трон, одним из его условий было, чтобы в Москву она с собой Бирона не брала. Он не хотел влияния этого немца здесь на императрицу. Василий Лукич сопровождал будущую императрицу в Москву. Поселив ее во дворце, он сам остался при ней. Без его разрешения с ней никто не смел говорить, даже родные сестры. Ходили слухи, что он намеревался сам жениться на Анне Иоанновне и провозгласить себя правителем государства.

И она поначалу приехала без Бирона, но вызвала с собою всю его семью, давая понять, что рассталась с ним ненадолго. А потом грянуло… Долгорукие уже никогда не оправятся в полной мере от такого погрома, хотя и будут находиться всегда вблизи Романовых, близ власти.

Глава XV. И вновь Долгорукие. XIX век

Наступил век следующий, XIX. И вновь речь пойдет о Долгоруких, крови Рюриковичей.

В начале века судьба генерал-адъютанта князя Михаила Петровича Долгорукова (19.11.1780—15.10.1808) была подобна комете. Он был убит на поле брани 28-летним в чине генерал-майора, и буквально спустя несколько дней после его гибели прибыл приказ о производстве его в генерал-лейтенанты, о назначении командиром корпуса и о награждении орденом Святого Александра Невского.

Один же из братьев Тучковых, Павел Алексеевич, близко прикосновенный к судьбе князя, рассказывал, кроме того, что в Долгорукова была влюблена сестра Александра I, великая княжна Екатерина Павловна, будущая герцогиня Ольденбургская и королева Вюртембергская. Брат был за этот брак, мать же – против. Но, наконец, мольбы дочери и сына сломили ее упорство, и она дала свое согласие. Император написал счастливому избраннику собственноручное письмо, но оно прибыло по назначению через два дня после смерти Михаила Петровича Долгорукова.

Генерал разделил судьбу своих подчиненных, потери которых в этом злосчастном бою составили убитыми, ранеными и пропавшими без вести более 700 человек. Он – как и многие молодые люди той канувшей эпохи – предпочел служение Марсу, нежели Венере, принеся на алтарь этого сурового божества всего себя без остатка.

Михаил Петрович Долгоруков. Художник П.-Э. Рокштуль

А служить он начал «с младых ногтей». Четырех лет от роду он зачислен в Преображенский полк, в шестнадцать – участвует в Персидском походе графа Валериана Зубова. В двадцать – уже полковник. Через год – флигель-адъютант. Сражается в первой войне с Наполеоном. В его послужном списке было записано: «участвовал в Аустерлицкой баталии, где ранен пулею в грудь навылет, за что награжден золотой шпагой с надписью “За храбрость”». Как знать, не был ли он одним из прообразов толстовского Андрея Болконского?

За несколько дней до этого в стычке с неприятельскими частями под Раусницем молодой князь, находясь по собственному желанию в кавалерийском соединении, неоднократно ходил в контратаки, увлекая за собой подчиненных ему гусар. Служа до этого лишь год в кавалергардах, а все остальное время числясь по пехоте, Долгоруков тем не менее был прекрасным наездником и фехтовальщиком, что он и доказывал ныне – 8 ноября 1805 года, ловко дерясь с французскими конниками и в то же время успевая охватывать быстрым взглядом все поле боя.

Так же он действовал и спустя неделю – 16 ноября, когда с эскадроном мариупольских гусар пошел в атаку на французских кавалеристов, причем, как было сказано в выписке о его награждении, так же, как и 8-го, «во все время находился впереди с кавалерией и с особенным мужеством во всех опасных случаях был, поражая и прогоняя неоднократно неприятеля… атаковал неприятеля с такой пылкостью и неустрашимостью, что обратил его в бегство и поражал с большим для него уроном».

В эти дни подобное поведение было ценно вдвойне – русская армия, по пятам преследуемая Наполеоном, отступала