Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников Страница 123

От лица Клемансо явно говорит сам автор. Его взгляд на человечество, настойчиво проводимый им во всех его романах, абсолютно тот же. Характерно, что единственное исключение из “правила” – что люди либо прохвосты, либо дураки, либо помесь этих двух особей “большинства людей” – делается Алдановым в “Истоках” для таких же, как Лавров, революционеров-народовольцев.

Эпизод Клемансо – Лавров характерен и для всего алдановского мировоззрения. В общих чертах оно сводится к следующему: “дураками и прохвостами”, составляющими “большинство человечества”, и в их личной жизни и в истории, которую они же творят, – двигают почти исключительно жадность, честолюбие и эгоизм. Только одни эти чувства в людях естественны и неподдельны. Все остальное – обман или самообман, сознательное или инстинктивное притворство. Ум – привилегия прохвостов. Он, по существу, не что иное, как более или менее удачная комбинация эгоизма и хитрости. Умение перехитрить ближнего, использовать его глупость – сила, возвышающая человека над окружающими. Она – залог и предпосылка успеха. Умный человек, прокладывая себе дорогу к удовлетворению собственной жадности, честолюбия, эгоизма, тем быстрее достигает цели, чем глубже его знание человеческих слабостей и чем более он свободен от предрассудков, созданных притворством или корыстью. Таков рядовой ум. Высшая же – философская – форма ума отличается от рядового тем, что презирает не только себе подобных, но и самое себя. Презрение это основано на самопознании».

Конечно, изначальная ссылка на Клемансо – только внешний повод, слабая маскировка, от которой поэт тут же отказывается. Читавшие рецензию Иванова в 1950 году вряд ли понимали то, что хотел сказать рецензент. Речь в ней идет не просто о писателе Алданове. Нужно знать историю отношений Марка Александровича с Георгием Владимировичем в послевоенный период. Иванов говорит о природе знаменитого джентльменства Алданова. В ее основе лежит не стоицизм – деланье добра вопреки превосходящим силам действительности. Холодноватое доброжелательство Алданова – следствие его изначального неверия в человека. Человек подл, поэтому «зрячий гуманизм» умножает себя на два. К просто доброму поступку прибавляется тот факт, что умеренно облагодетельствованный субъект никак не заслуживает этого. «Гуманист» устало улыбается, окружающие приветствуют его трагические усилия. Уклонение Алданова от желавшего «объясниться» Иванова следует понимать как последовательное сохранение комфортной мировоззренческой позиции. Инстинктивно Алданов понимал, что случай Иванова не вписывается в его «онтологическую сетку». Полутона Марк Александрович оставлял для прозы. Хотя и там «психологические тонкости» излишне прописаны и акцентированы. При чтении романов Алданова возникает чувство, что писатель почти курсивом обозначает «сильные места». В этом плане он невероятно далек от учителя – Льва Толстого. Лев Николаевич писал заметно корявее, технически несовершенно, но одновременно и убедительнее. Может быть, здесь и скрыта тайна его ошеломляющего воздействия на наше сознание. Алданов слишком аккуратный ученик. Разбирая и копируя «приемы учителя», он не осознает, что те работали в силу нерасчлененной стихийности.

В жизни Алданов придерживался грубоватой, но рабочей модели отношений с людьми, компенсирующей его писательскую сложность. Цель Иванова – показать механистичную одномерность алдановской глубины и прозрений:

«Авторский скептицизм и безверие разлиты на этот раз по всему роману равномерно и бесстрастно. От этого они меньше обращают на себя внимание: но, пожалуй, еще более всепроникающи и ядовиты Мамонтов и Черняков, неизменно попадающие по воле автора в нужную минуту в центр событий, – те же, только слегка перегримированные, наши старые знакомые Штааль и Иванчук. Оба в меру ограничены, в меру себе на уме. Оба одинаково стремятся к тому, чего у них нет, и оба неизменно разочаровываются, если добиваются цели. Но, как правило, они ее не добиваются, потому что от природы “душевные импотенты”. Их безверие, не менее убежденное, чем у Брауна или Ламора, лишено воли и темперамента. Они вяло желают, вяло стремятся к цели и, вяло грустя о неудаче, на личном опыте и примере подтверждают все ту же основную истину: все в жизни притворство и самообман, жадность, глупость и эгоизм…»

Иванов продолжает:

«Сами по себе “Истоки” – такой же, в общем, алдановский роман, как предыдущие. Но то, что “Истоки” появились после войны, меняет многое. То, что прежде, смутно раздражая, с лихвой искупалось чисто литературными достоинствами, выступает теперь на первый план, вызывая уже не смутное, а определенно тягостное чувство. Как рефлектор, за “Истоками” стоят события последних десяти лет. В их свете ироническая усмешка автора, оставшаяся неизменной, приобрела новый зловеще-отталкивающий оттенок».

При таком раскладе обнищавший, подвергнутый какому-то нелепому полуостракизму, расплачивающийся за реальные или мнимые грехи Иванов – настоящая жертва войны и всего безумного двадцатого века:

Иду – и думаю о разном,

Плету на гроб себе венок,

И в этом мире безобразном

Благообразно одинок.

Но слышу вдруг: война, идея,

Последний бой, двадцатой век…

И вспоминаю, холодея,

Что я уже не человек.

По Алданову, падение русской истории в начале века задано общей нелепостью отечественной жизни:

«Вывод напрашивается, по-моему, сам собой: даже тем немногим, что было в русской истории “цивилизованного”, не скучного, не непонятного, – русским людям чрезмерно гордиться нечего: оно или создано иностранцами или заимствовано у них. Не наивно ли строить на этой не вполне обоснованной гордости – надежды на русское будущее? Какие, в самом деле, если верить нарисованной в “Истоках” картине, у нас основания для этого? Сзади – скучное и непонятное “предисловие”. В настоящем – кровавое “послесловие”. В мимолетном “просвете” – заимствованная, не успевшая привиться цивилизация, скверные цари в построенных итальянцами дворцах, пустое общество и – единственное положительное явление среди этой смеси лицемерия, интриг, бестолковщины и разочарования – бомбы революционеров, героически жертвующих жизнью во имя “светлого будущего”… которое обернется сталинским “настоящим”…»

Обращу внимание на закавыченное автором «цивилизационное» – предмет отчаянных страданий русских западников со времен Петра Яковлевича Чаадаева. В отношении Алданова это не случайное использование известного слова. В письме Сергею Риттенбергу от 21 апреля 1949 года Иванов называет Марка Александровича «цивилизованным сахарозаводчиком». Достаточно обидное и меткое определение для человека, культивировавшего свое джентльменство в старом добром английском стиле. Напомню, что оба родителя Алданова: Израиль Моисеевич Ландау и Шифра Ионовна Зайцева имели прямое отношение к производству сладкого продукта. Кстати, на одном из предприятий Ионы Мордковича Зайцева – деда Алданова – служил приказчиком Мендель Бейлис. Его знаменитое уголовно-политическое дело стало печальным символом заката Российской империи.

Вернемся к теории Клемансо: «прохвосты – дураки – гипотетические святые». Иванов отмечает, что симпатия Алданова к народовольцам – гипотетическим святым – вырастает из того, что России по статусу другие «святые» не положены.