Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин Страница 120

июня. В истории философии, а может, и вообще в жизни есть закон: философ увидел что-то новое, новую философскую или философско-религиозную интуицию, вернее, увидел то же самое, но иначе, так что то же самое, что всегда было и есть, но скрылось за человеческими словами, стало снова явным, и то, что увидел, изложил. Реальная интуиция всегда заключает в себе некоторое противоречие. Это противоречие не от неспособности автора, а ноуменальное: реальность не укладывается в сетку рациональной, то есть павшей в Адаме, мысли, она не рациональна и не иррациональна, а арациональна. Последователи и продолжатели философа находят у него ошибки, противоречия и постепенно освобождают от них его систему. На какой-то ступени исключения противоречий обнаруживается, что система, освобожденная от противоречий, вполне последовательно развивающая мысли или одну какую-либо мысль ее автора, пуста: она потеряла свое реальное ядро, просто ничего не объясняет и не нужна. Если бы это исключение противоречий было бы доведено до конца, то система свелась бы к тавтологии: А есть А. Но и в основании системы не одна, а несколько несовместных мыслей, поэтому из одной системы возникает несколько философских школ и каждая уже упрощает основную интуицию: Кант и кантианцы.

Наконец Либман отбросил и вещь в себе, и софистику Гегеля, тогда от системы Канта уже ничего не осталось: популярная позитивистская философия науки.

Это закон не только истории философии, но и вообще духовной жизни и также жизни человека. Фихте к 1800 г. увидел, что его освобождение кантианства от противоречий и последовательное проведение мыслей «Критики» опустошило ее от реального содержания. И каждое новое «Наукоучение» кончалось банкротством — в этом его заслуга: генезис и его отмена, которую он ввел в одном из последних «Наукоучений».

Система не должна быть повсюду плотной, то есть вполне рационализированной и последовательной. Это относится и к жизни: должны быть пустые места — промежутки, щели. Тогда приходит Бог и заполняет их, тогда система и система жизни реальна и плодотворна. Гегель не оставил ни одной щели для Бога, поэтому его система мертва. Абсолютная идея, ее самоотчуждение, Meditierung, диалектика и пр. — суррогаты Бога, творения мира, грехопадения, спасения. Он говорит о Боге, но столько наговорил о Боге и Его деле, что Богу уже нечего было сказать. Поэтому его система мертва — дело рук человеческих. Повсюду плотная система пуста.

В 1933 г. я нашел термин: некоторое равновесие с небольшой погрешностью. Я искал его, кажется, больше 6 лет. Я чувствовал и тогда его религиозный смысл, полностью ясен он стал позже: прообраз погрешности — вочеловечение Бога, крест. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного. — Погрешность первоначально и была именно погрешностью, но истинное равновесие и есть равновесие с небольшой погрешностью. Погрешность — страдание и боль бытия: и твою душу пронзит меч. Но затем я пытался ввести погрешность в систему: до какой-то ступени (до осени — зимы 1934 года) погрешность углублялась, но затем пошло упрощение и абстрагирование — человеческие слова, и я бросил писать до [19]40–[19]41 гг. Еще до этого, в [19]28–[19]30 гг., я нашел ту же погрешность под другим названием (апория), но затем началась произвольная систематизация, пока сон о Георге не обнаружил ее ложь. Человек если и становится на путь истины, быстро сползает в ложь.

В том, что я писал в последнее время, есть реальное ядро. Я повторяю его для себя, чтобы не впасть в пустое абстрагирование. О том, что естественное стыдно, писал еще Плотин: он стыдился своего тела. Но это еще интеллектуализм Платона. Шпет исправил: человек стыдится не своего тела, а своей души. И то и другое верно, но я имел в виду другой стыд. Стыдно, что не вера, а часто какие-то естественные технические приемы и естественные правила приличия и воспитания возвышают меня над моим телом и над моей душой; причем часто более успешно, чем вера. Это относится и к монашеству: монах, как и Плотин, стыдится своего тела. Чтобы овладеть им, он, как и Плотин, не моется, боится даже коснуться тела не только своего ближнего, но и своего, прибегает к техническим приемам. Это предательство веры.

Я говорю не о стыде перед естественным, хотя боюсь и стыжусь его. Я говорю о другом стыде: мне стыдно, что некоторый порядок жизни, а всякий порядок, даже монашеский, естественный, мне стыдно, что часто естественный порядок оказывается более успешным для достижения Божьей цели, чем моя вера. Мне стыдно, что, когда я иду к Богу, между мною и Им не Он Сам, Богочеловек, а что-либо другое. Но всё другое, что не Он, — ложь. Всякое средство для достижения последней цели не ведет к ней, а исключает ее. Тогда уже не Он тащит меня к Себе, а я сам иду к Нему. Но тогда не к Нему, а к Князю мира сего, я сам только бегу от Него.

Я не могу сказать, что отрицаю монашество. Я люблю и почитаю Макария Египетского, Исаака Сирианина. Но меня смущает их религиозная, но всё же естественная педагогика и интеллектуализм. Я не отрицаю ни поста, ни аскетизма. Апостол Павел постился и знал аскетизм, и Христос 40 дней в пустыне постился. Но тот же апостол Павел сказал: я убежден Господом моим Иисусом Христом, что всё, что Бог сотворил, хорошо и что Царствие Небесное не еда и не питье. И всё же постился, потому что пост — непрерывная молитва. И он же сказал: многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Небесное. — Тогда уже не до еды. И еще: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня и я для мира. Но пост по правилам он отрицал (Рим. 14:14–20), так же как и Христос. И тела не боялся, вера ничего не боится. Он же говорил: встречайте друг друга святым целованием. А Исаак Сирианин говорил: не прикасайся даже к своему телу.

Я пишу сейчас, чтобы предупредить у себя некоторые ложные тенденции, которых почти невозможно избежать, даже когда видишь истину. Слово стало плотью. Тогда Оно вобрало в Себя и естественный порядок, и его не может не быть. Отрицание его — интеллектуализм Платона и только другой полюс того же естественного порядка. В этом смысл вочеловечения Бога. И в то же время этот естественный порядок уже не должен быть естественным — именно потому, что Слово стало плотью. Это реальное экзистенциальное противоречие Благой вести, экзистенциальное противоречие верующего в Слово, ставшее плотью, экзистенциальное противоречие самой жизни. Отрицая первое, я возвращаюсь к языческому абстрактному дуализму души и тела, как, например, у Парменида или Платона. Отрицая второе, я приду к языческому пантеизму или