Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов Страница 12

Не со своею женой возлежал человек неизвестный,

Рухнула кровля, – и вот сразу накрыло двоих.

Вместе сплетенными так остались тела на столетья,

Оба попали в один общий смертельный капкан.

Будут в земле возлежать любовники бедные ныне,

Вечно в упряжке одной их да пребудут тела! (VII, 572).

Если кто полагает, что со временем нравы и литература в Византии изменились, – заблуждается. Вот пара фрагментов из сатирического диалога «Мазарис» (XV в.) – эпохи падения Византии! Турки, что называется, у ворот, а тут… В загробном царстве некто Голобол – императорский секретарь, ритор и врач – рассказывает своему новопреставленному другу Мазарису: «Когда, мой ненасытный до расспросов друг, божественный император (Мануил II. – Е.С.) после падения презренного сатрапа (поражения турецкого султана Баязида Йилдырыма от войск Тамерлана при Анкаре в 1402 г. – Е.С.) вернулся из Италии и Британии в Константинополь, стрекало похоти не дало мне спокойно и пристойно жить, постоянно бывать во дворце в обществе придворных и, как прежде, только ждать императорских повелений. Вскоре сластолюбивыми глазами взглянув на одну монахиню, свою прежнюю возлюбленную, побывавшую уже в тысяче рук, я снова воспылал к ней любовью, вернее был ею околдован, так что дни и ночи проводил с этой грязной женщиной. Однажды божественный император много часов напрасно разыскивал меня, чтобы диктовать мне; на это он разгневался, и потому ангел зла Филомматий стал моим соперником» (6). Подключившийся к разговору другой покойник, Падиат, упрекает Голобола: «Дурак и хвастун, если всемогущий и прозорливый император назначил бы второго секретаря, когда ты был бы всегда к его услугам и не выходил из дворца ни днем, ни ночью, у тебя были бы причины обижаться и потом законно “месть своему сопернику в помышленьях лелеять, покуда она не свершится”, как сказал Гомер, и жаловаться на несправедливость нашему прекрасному другу Мазарису. Но ведь очень часто, тысячи раз император тебя разыскивал и не мог найти, и важнейшие государственные дела и бумаги оставались не доведенными до конца и недописанными, а это влекло за собой ущерб для благополучия государства, а ты, неуловимый, днем и ночью пропадал у богатой, веселой распутницы, к тому же монахини, всех превзошедшей в пороке» (9).

Хорошо, это – светская литература. Но даже в таком суровом и глубоко антижизнерадостном ранневизантийском сочинении, как «Лествица» (кон. VI в.), нагая Античность все же до конца не сдается. Святой Иоанн приводит интересный рассказ о человеке, увидевшем голую женщину, – и это подвигло его не на развратные мысли, а к обращению ко Творцу, создавшему такое прекрасное диво: «Поведал мне некто об удивительной и высочайшей степени чистоты. Некто увидев необыкновенную женскую красоту, весьма прославил о ней Творца, и от одного этого видения возгорел любовию к Богу и пролил источник слез. Поистине удивительное зрелище! Что иному могло быть рвом погибели, то ему сверхъестественно послужило к получению венца славы. Если такой человек в подобных случаях всегда имеет такое же чувство и делание, то он воскрес, нетленен прежде общего воскресения» («Лествица, возводящая на небеса», степень 15).

Сад земных наслаждений (деталь). Художник И. Босх., Музей Прадо, Мадрид, Испания

Более того: античная нагота не только «удержалась» в раннем византийском богословии, с веками она утверждалась и отвоевывала новые позиции. На рубеже X–XI вв. св. Симеон Новый Богослов явился предвестником Возрождения с его культом красивого тела. Рассматривая в совокупности дух, душу и тело, св. Симеон постулирует, что плоть – не противник духовной сущности человека (как полагали многие древние святые – Симеон Столпник, вжививший в плоть веревку, Антоний Великий, ни разу не обнаживший тело для омовения, и др., а некоего авву Павла вообще от одного вида женщины разбил паралич, как сообщил св. Иоанн Кассиан в «Собеседованиях» (24, 4), но напротив – помощник его спасению. Он объявил плоть божественной, утверждая, что каждый член его тела (не исключая и того самого члена) – это Христос, и именно поэтому не следует стыдиться обнаженности («И член – Христос. Затрепетал же ты и устыдился? // Но Бог не устыдился сделаться тебе подобным!» – Гимн 15).

Святой Симеон рассуждает, конечно, о божественной любви, но в каких сплетениях словес! Он расходится до того, что любовь божественная приобретает у него откровенно сексуальные формы; это не ново для Античности, тут можно вспомнить учение велемудрого Платона о божественном Эросе, который ведет человека от половой любви и размножения, как блага (оставить вместо себя своих детей – тоже стремление к вечности), пробуждая стремление к прекрасному, переходя от любви к телам к любви к душам, к нравственной и благой жизни, затем – к любви к знаниям, наукам, искусству, и, наконец, высшая ступень – к любви самому добру, красоте, идеалу; это также выражено учением о двух Афродитах – Небесной (Урании) и Земной (Вседоступной), позднее развитом неоплатониками (у которых христианство многое позаимствовало, да и многие древние и средневековые Отцы увлекались неоплатонизмом – напр., Блаженный Августин, Великие Каппадокийцы (святые Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский), мученик «от философии» Боэций, армяно-византийский философ Давид Анахт и схоласт Фома Аквинский). Через Афродиту Вседоступную душа восходит к Афродите Небесной, а та ведет ее уже к Богу, с которым она сливается в экстазе. Но поистине, на первый поверхностный взгляд удивительно встретить то же воззрение на закате Византии. Вот что пишет св. Симеон:

«…Многочисленны ее (любви. – Е.С.) названия, многочисленны действия, еще более многочисленны признаки, божественны и бесчисленны ее свойства, но природа у нее одна и одинаково скрыта тайной ото всех – и от ангелов, и от людей, и от всякой другой твари, даже неведомой нам. Смысл ее непостижим, слава недосягаема, намерения неизъяснимы: она вечна, ибо не знает времени, не созерцаема, ибо мыслится, но не постигается. Много красот у этого нерукотворного святого Сиона, и кто узрел их, того уже не радуют вещи, видимые чувственным взором. Дайте мне сначала побеседовать с ней немного, поговорить с ней и излить пред ней то томление, которое есть во мне.

Когда я, возлюбленные мои отцы и братья, вспомнил о красоте непорочной любви и внезапно свет ее обрелся в моем сердце, меня объяла ее сладость, мои внешние чувства умерли, я потерял житейский разум и уже не помнил про то, что меня окружало. Потом, сам не знаю как, она опять отступила от меня и оставила меня одного оплакивать мою слабость.

Любовь небесная