Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер Страница 115

таково, что мы должны проводить политику континентального союза с Францией и Россией; и эта политика, хотим мы того или нет, будет направлена против Англии, которая возжелает стравить континентальные державы между собой. Поэтому нам следует вывести наши войска из России – чем скорее, тем лучше, – отодвинуть оборону от большевиков к нашим границам, найти прямое взаимопонимание с Францией. Я сказал, что тоже желаю вывода наших войск из России и взаимопонимания с Францией, если оно возможно; но на политику, сознательно направленную против Англии, не согласен уже хотя бы потому, что у нас нет для этого сил и средств. Пусть он только не попадет на удочку Агенена, излагая ему антианглийские планы. Они лишь дадут французскому правительству инструмент, чтобы привлечь Англию к французским планам обеспечения «безопасности». Он обещал по возможности скрыть эту сторону своей политики от Агенена.

Завтракал у Пауля Кассирера с Гильфердингом, Брайтшайдтом и Кестенбергом – у Хиллера. Гильфердинг считает, что будет более эффективно, если демократы проведут свою акцию относительно злодеяний самостоятельно, то есть отдельно от «независимых». Я должен попытаться мобилизовать демократическую фракцию (чем уже занимаюсь) и через нее оказать давление на правительство. Херцфельде, которого я направил к нему сегодня утром, он принял и взял его письменный доклад.

В 3 часа заседание в редакции [журнала] Die Deutsche Nation, чтобы заслушать Херцфельде. Присутствовали Приттвиц, Невен Дюмон, Пабст- Вайсе, Краус и доктор Шойрер. Херцфельде рассказал о своих переживаниях. Мы признали необходимость что-то предпринять, прежде всего чтобы немедленно улучшить положение заключенных, а затем привлечь к ответственности офицеров, которые попустительствовали мерзостям или подстрекали к ним. Правда, Краус и Шойрер выдвигали довод, что мы этим сломаем единственное оружие, которое есть у правительства для поддержания внутреннего порядка и охраны границ. Но я настоял на своем мнении, что трусость и здесь снова окажется злейшим из всех зол, точно так же как на войне, где из подобных соображений всё молча принималось с обывательским смирением. Был зачитан чрезвычайно резкий выпад против фрайкоров, уже составленный Невеном для [журнала] Die Deutsche Nation, но он был отложен для обсуждения и смягчения на редакционном заседании в понедельник. Боязливость – самое тяжелое препятствие, которое предстоит преодолеть.

Вечером было пивное заседание в новом Демократическом клубе в «Бристоле». Я взялся за Бернсторфа (посла), дал ему прочитать изложение Херцфельде и уговорил его вместе со мной пойти к Пахнике и советнику юстиции Кемпнеру, которым мы изложили дело, потребовав, чтобы демократическая партия выступила активно. Кемпнер обещал, что во вторник в Веймаре партия внесет официальный запрос. У него самого и у Нушке тоже есть большой материал, в частности об убийстве матросов на Францёзишештрассе. Там были убиты даже члены демократической партии. Кемпнер высказался, что для партии было бы катастрофой, уступи она это дело «независимым». Я настаивал на строжайшем наказании всех хоть как-то причастных офицеров. Таким образом, дело, кажется, действительно сдвинулось с мертвой точки, и солдатне, возможно, придется ответить за преступления. Изуверски замученные жертвы этих дьяволов не оживут. Но по крайней мере в будущем можно ожидать сдерживания звериных инстинктов.

Днем я навестил Альбрехта (из Стокгольма) в «Кайзерхофе». Он приглашен советским правительством приехать в Россию и убедиться в успехах советского режима. Он полагает, что Польша тоже на пороге большевизма.

Позже чай у Дейтельмозеров. Дейтельмозер хочет, чтобы мы предложили Антанте справедливый мир с двухнедельным сроком для принятия, сообщив, что по его истечении присоединимся к России и введем у себя большевизм. Он считает, что от большевизма мы всё равно не уйдем; так что лучше ввести его добровольно и в очищенном немецкими методами виде. То, что это говорит Дейтельмозер, креатура Людендорфа, примечательно и показательно. Итальянская социалистическая партия теперь тоже официально перешла к большевизму. Поэтому, вероятно, Моргари и хочет в Россию – чтобы наладить связи. Волна за последние недели, и особенно со вчерашнего дня, с присоединения Венгрии к Советской России, чудовищно набрала силу. – Альбрехт говорит, что, по достоверным сведениям, производство в России снова растет. Но не хватает транспортных средств. Чтобы привести транспортную систему в порядок, им нужны немецкие инженеры и техники. Большевики готовы заключить с нами соглашения о товарообмене, найме немецких техников, ограничении пропаганды. За нашей спиной Антанта ведет с ними переговоры. Мы опять опоздаем. Я считаю все эти соображения и предложения весьма заслуживающими внимания.

Берлин. 23 марта 1919. Воскресенье

Утром позвонил Георгу Бернхарду, сообщил о результате нашей с Бернсторфом беседы с партийными тузами и сказал, что, по моему мнению, ему следует выступить в Voss[ische Zeitung] до подачи официального протеста. Он согласился; вчера вечером слушал Херцфельде, материал потрясающий, он хочет лишь еще одного подтверждения из другого источника. Итак, кампания начинается хорошо; пламя скоро будет раздуто. Горе тем, кого оно сожжет!

Немного позже мне позвонил Херцфельде. Я рассказал ему, как обстоит дело, и посоветовал издать его переживания брошюрой.

У меня был Хельмут Херцфельде. Он высказал абсолютное нежелание печатать стихи Дойблера или Бехера, вообще чистую поэзию, в своем журнале. В ходе разговора он сформулировал это так: он и его друзья становятся всё враждебнее по отношению к искусству. То, что делают Георг Гросс и Виланд, конечно, искусство, но, так сказать, лишь попутно. Главное – пульс времени, великая общность, в которой оно резонирует. Затем он отверг и всякое старое искусство, даже если в свое время оно обладало как раз этим свойством современности. Они не хотят создавать документы, ничего, что имело бы прочность и мешало бы потомкам. Возможно, достаточно было бы, чтобы традиция передавалась через кровь, а произведения каждого поколения исчезали вместе с людьми. Хельмут отстаивал этот культурный нигилизм, которому я противопоставлял язык и человека как духовное порождение и вместилище тысячелетий, – отстаивал со своего рода фанатизмом, даже мрачным садизмом. Он витает в воздухе, для большинства, даже среди коммунистов, лишь наполовину осознанный. То, чего они, собственно, хотят, как очень точно сформулировал Херцфельде, – это, возможно, гибель Европы. Против Бехера он возражал, потому что тот стремится стать великим поэтом; выпячивает свою личность. С культурным нигилизмом соединяется, по-видимому, очень сильный антииндивидуализм (с которым антинационализм имеет определенное духовное сходство). Братья Херцфельде хотят отныне все материалы в журнале публиковать анонимно; прежде всего чтобы затруднить политическое преследование. Но, очевидно, эта анонимность одновременно соответствует их внутренней потребности. Равным образом они антиинтеллектуальны. Как Хельмут, так и Виланд постоянно подчеркивают, что хотят заставить людей видеть вещи чувственно-непосредственно, не затуманенными идеологически. Собственно, они борются против эллинского или, по крайней мере, против всего того, что расцвело в Греции после Персидских войн как основа европейской культуры. В этом смысле они совершенно правы, что ссылаются на Азию. Не действуют ли здесь атавистические еврейские инстинкты?

Днем чай у Штреземана.