Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 114

И так описывал их беседу: «Говорили о бессмертии. Он признаёт бессмертие в кантовском виде; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цель которого для нас составляет тайну. Мне же это начало, или сила, представляется в виде бесформенной студенистой массы, моё я – моя индивидуальность, моё сознание сольются с этой массой – такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивлялся, что не понимаю».

Творчество Чехова восхищало Толстого, не нравились ему лишь его пьесы. Воспоминания Семенова С. Т.: «Помню, как Л.Н. восхищался небольшим рассказом А.П. „Супруга“, напечатанным в сборнике Общества любителей российской словесности „Почин“. Хвалил рассказ „На подводе“, напечатанный в „Русск. вед.“, „Душечку“ же, появившуюся в „Семье“, он перечитывал несколько раз и говорил, что это такая прелесть, которой не скоро найдешь не только у других писателей, но и у Чехова».

В дневнике П. А. Сергеенко имеется запись от 27 января 1899 г.: «Москва. У Льва Николаевича… Восторг Л. Н. от „Душечки“ Чехова. Это перл. Подобно бумаге лакмусу, она производит различные эффекты. Он цитирует на память целые фразы. Как хорош в нем язык телеграфиста, „хохороны“ и проч. В „Душечке“ выведена истинно женская любовь».

Но надо сказать, что Толстой расходился с Чеховым в восприятии образа «Душечки» и ценил в нем не то, что хотел выразить автор. Помещая рассказ в составленный им в 1906 году сборник «Круг чтения», он сопроводил его послесловием, в котором дает свое объяснение рассказа. По его мнению, Чехов хотел посмеяться над «жалкой» «Душечкой», хотел «проклясть слабую, покоряющуюся, преданную мужчине, неразвитую женщину… но бог поэзии запретил ему и велел благословить, и он благословил и невольно одел таким чудным светом это милое существо, что оно навсегда останется образцом того, чем может быть женщина для того, чтобы быть счастливой самой и делать счастливыми тех, с кем ее сводит судьба». В соответствии с этими взглядами Толстой выбросил в тексте рассказа некоторые снижающие образ «Душечки» штрихи в ее характеристике.

1898 год. Чехов в Крыму. Ему нужны деньги, чтобы построить дом в Ялте, перевезти туда мать. И он продал права на свои рассказы издателю Марксу. А позже узнал, что именно Толстой просил за него Маркса.

Чехов говорил: «Я Толстого знаю, кажется, хорошо знаю, и понимаю каждое движение его бровей, но все же я люблю его», «Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место».

Тем временем Лев Николаевич поддержал разрушительную секту духоборов. Их выселяли из страны – и граф напечатал свое «Воскресение», где кощунственно писал о литургии. Затем демонстративно передал гонорар духоборам. На это отреагировал Чехов, который прочел «Воскресение» залпом. «Самое неинтересное – это все, что говорится об отношениях Нехлюдова к Катюше, и самое интересное – князья, генералы, тётушки, мужики, арестанты, смотрители», «Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом». И всё! Кощунства он не заметил.

Л. Н. Толстой в январе 1900 года посмотрел в Художественном театре чеховского «Дядю Ваню». Он и прежде говорил Антону Павловичу, что пьесы Шекспира – дрянь, а пьесы Чехова – совсем дрянь. И на спектакле Толстой так возмутился, что… придумал очень хороший сюжет для «Живого трупа». Говорили, что Лев Николаевич признавал авторитет только одного драматурга – себя. И не хотел признавать, что живет в питательной среде, где таланты поддерживают и обогащают друг друга.

Когда вышел первый том рассказов Чехова в издании Маркса, Л.Н. с большим вниманием остановился на юморе Чехова. Он говорил, что в наше время он – первоклассный юморист. В прошлом с ним могли сравняться только Гоголь и Слепцов. Рассказ «Драма» до того восхищал Льва Николаевича, что он его пересказывал бесчисленное количество раз и всегда смеялся от души. Восхищали его и детские фигуры Чехова, вроде «Ваньки», пишущего письмо к деду. И только некоторые из юмористических вещей ему казались непонятными, как, например, «Роман с контрабасом» и «Скорая помощь».

В 1900 году Лев Толстой заболел. Антон Павлович жалел Толстого и сильно переживал за него. Он писал M. О. Меньшикову, 28 января 1900 года, Ялта: «Болезнь напугала меня и держала в напряжении. Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шершавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться».

В 1901–1902 годах Толстой прожил в Крыму в Гаспре около девяти месяцев. Поездка Толстого была вызвана необходимостью укрепить здоровье после тяжелой болезни, которую писатель перенес летом 1901 года. Граф Толстой воспользовался приглашением графини С. В. Паниной и жил на ее великолепной даче. Ныне это санаторий «Ясная Поляна». Выстроенная в 30-х годах XIX века, она была похожа на средневековый замок с двумя башнями с северного фасада. С южной стороны дача имела огромные террасы, с которых открывался прекрасный вид на море. Здесь Толстой и принимал в гостях Чехова. Антон Павлович сильно переживал каждую болезнь Толстого.

Иван Алексеевич Бунин вспоминал, что Чехов говорил не раз в суровом и грустном раздумье: «– Вот умрет Толстой, все к чёрту!

– Литература?

– И литература…»

3 февраля 1902 года из Ялты Антон Павлович пишет актрисе М. П. Алексеевой (Лилиной): «Есть одна новость, очень приятная, – это выздоровление Льва Толстого. Граф был болен очень серьезно, у него началось воспаление легких, от которого старики такие, как он, обыкновенно не выздоравливают. Дня три мы ждали конца, и вдруг наш старик ожил, стал подавать надежды. В настоящее время, когда я пишу Вам это, надежда достаточно окрепла, и когда Вы будете читать письмо, то Л<ев> Н<иколаевич>, вероятно, будет уже здоров».