Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок Страница 113

стену между личным правдолюбием и общественной жизнью – все эти факторы сформировали и обусловили активность многих родившихся в 1920-е и 1930-е годы интеллигентов, переживших войну и Сталина. Для молодежи 1970-х все это было глубокой историей. Те, кто считал себя интеллигентами-шестидесятниками и авангардом, вдруг ощутили себя реликтами прошлого, особенно когда их дети подросли. В 1979 году на сцене Московского театра имени Станиславского режиссер Анатолий Васильев поставил спектакль «Взрослая дочь молодого человека» по пьесе драматурга Виктора Славкина «Дочь стиляги». Пьеса была написана четырьмя годами раньше. Ее главный герой был автобиографическим персонажем: в 1950-е годы Славкин был стилягой, поклонником американской моды и джаза, Хемингуэя и романов Василия Аксенова. В конце 1970-х годов он, уже немолодой человек, встречается с бывшим однокурсником. Они вспоминают, как тот был исключен из университета за пение джазового мотива «Чаттануга Чу-чу» из прославленного фильма «Серенада Солнечной долины». Старые друзья с восторгом обсуждали американский оркестр Гленна Миллера и другие хиты молодости – в то время как дочь главного героя с недоумением и иронией наблюдала за отцом и его другом, продолжающими на склоне лет играть в «чуваков и чувих». Славкин и его герои осознают, что девушка семидесятых годов так же далека от их поколения, как и они сами были когда-то далеки от сталинских ортодоксов в пятидесятые годы[945].

«ПЛЕНЕННАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ»

Большая часть «детей Живаго» переживала брежневские годы в культурных и интеллектуальных нишах и оазисах, расплодившихся в позднесоветской государственной системе. Не желая вступать на путь прямой конфронтации с режимом и советской реальностью, они ритуально в ней участвовали, при этом стараясь расширить свою автономию и вести интеллектуальную и творческую жизнь[946]. КГБ конечно же не оставлял в покое эту армию работников культуры, преподавателей, академических ученых и инженерно-технических работников. Занимавшееся контролем над идеологией и культурой Пятое управление КГБ во главе с генералом Филипом Бобковым пользовалось услугами многочисленных информантов-сексотов, навербованных в творческой и академической среде. В отличие от архивов Штази в ГДР, архивы КГБ остались закрытыми и после падения коммунизма, поэтому масштабы вербовки среди интеллигенции, так же как и масштабы их сотрудничества и доносительства друг на друга, до сих пор невозможно установить[947]. А это значит, что репутация сотен тысяч людей остается под вопросом, продолжает терзать их самих и потенциально может стать ударом для их потомков[948]. Ясно другое: советские интеллигенты семидесятых практиковали то, что польский поэт Чеслав Милош в своей книге «Порабощенный разум» называл «кетман», то есть «благородное искусство лжи». Они уходили от опасной и неудобной реальности в искусство и историю, а ответственность за все более жалкое состояние дел в стране перекладывали на государство и на неких неопределенных «тех других»[949]. Бывшие левые начали винить не только бюрократию (в ряды которой они сами все больше вливались), а русский народ и русскую историю. Русские патриоты-неосталинисты во всем винили оставшихся в стране евреев, западные влияния и чем дальше, тем больше большевиков-космополитов и их революцию.

После Пражской весны разочарование в революции (как в «локомотиве истории») стало общим местом среди интеллигентов и превратилось в оправдание апатии и конформизма. Давид Самойлов заметил первые признаки этого процесса еще в 1967 году, когда написал: «Интегральное отрицание революции приводит к наихудшему конформизму – аморальному»[950]. После 1968 года, по мере фрагментации и распада интеллигентского сообщества, растущих репрессий со стороны государства и массовой эмиграции, многие бывшие идеалисты «оттепели» и начала 1960-х «перекрасились» и изменили свои прежние убеждения. Этот процесс еще не изучен историками, но он нашел свое отражение в романе Ольги Грушиной – дочери социолога Бориса Грушина – «Жизнь Суханова в сновидениях»[951]. Скульптор Эрнст Неизвестный до своего отъезда из СССР в эмиграцию в 1976 году отмечал те же изменения в своем поколении: «В атмосфере лжи и камуфляжа появилось некое циническое братство, где простяга-душитель, сталинский птеродактиль в хромовых сапогах уже не подходит: нецелесообразен в сложившейся ситуации. Ему может найтись место в провинции, но никак не на фасаде, обращенном на европейскую и мировую арену. Люди этого братства вездесущи – от политика до исполнителя эстрадных куплетов. Это “ученые”, “журналисты”, “врачи”, “киноработники”, “художники”, непременные участники многочисленных международных конгрессов, гости посольств, несменяемые “львы” всех раутов и вернисажей, где присутствуют иностранцы. Они узнают друг друга по какому-то чутью, по цинизму – “мы одной крови, ты и я”; и чем более ты двойственен, чем быстрее ты меняешь маску – тем более ты свой, тем больше тебе цена в этой теплой компании»[952].

Тем не менее «оазисы» в государственных и общественных структурах позволяли некоторым «детям Живаго» жить, не предавая полностью идеалы своей молодости. Такие оазисы существовали в первую очередь в Москве в годы разрядки, когда советская столица все больше и больше превращалась в «образцово-показательный город», призванный явить миру привлекательное и миролюбивое лицо советского коммунизма. Найти их можно было в различных подразделениях пропагандистско-информационной службы, в том числе на радио и телевидении, в редакциях газет и литературных журналов. Образовательные и культурные учреждения, театры «Современник» и «Таганка», литературные журналы и некоторые газеты, научные институты и лаборатории, отдельные музеи и библиотеки тоже служили прибежищем для бывших идеалистов и творческих нонконформистов. В Академии наук, в союзах писателей, композиторов и кинематографистов духовные мигранты из поколения шестидесятников могли найти для себя ниши с гарантированной и престижной работой, не сопряженной с потерей самоуважения. За пределами Москвы важнейшим оазисом оставался новосибирский Академгородок, с его кластером привилегированных институтов для теоретических исследований и исследовательских лабораторий. Еще одним знаменитым оазисом, важным для лингвистов, социологов и философов, стал Тартуский университет в Эстонии. Профессор Юрий Лотман, ветеран войны и русский еврей, блестящий представитель послевоенного поколения интеллектуалов, уехал в Тарту от антисемитской дискриминации в Ленинграде. Там он организовал семинары по семиотике, структурной и формальной лингвистике. «На Лотмана» и его семинары съезжались сотни ученых-гуманитариев из Москвы, Ленинграда, других советских городов[953].

После Пражской весны в результате репрессий и эмиграции интеллектуальной элиты публичные проявления инакомыслия в академических и научных институтах быстро сошли на нет. Но это не означало, что нонконформистам и «правдоискателям» пришел конец. Напротив, те из них, кто потерял работу в журналистике, прикладной социологии и других сферах, нашли в академических оазисах хлеб и кров. Одним из таких оазисов оставался Институт международного рабочего движения в Москве, директором которого был Тимур Тимофеев, выросший в СССР сын главы американской компартии Юджина Денниса. В 1978 году философ Евгений Плимак, научный сотрудник этого института, выступил на собрании парторганизации по