Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров Страница 111

…По своему масштабу артель „Аврора“ является одной из крупных… с производственной программой в 2 миллиона руб. в месяц, которая выполняется от 115 до 120 % ежемесячно.

Несмотря на территориальную разбросанность производственных точек, тов. Автономова… смогла сконцентрировать работу так, что знает состояние и производство каждой точки…

В тяжелых условиях блокады города артель не снизила свои темпы работы, не имея сырья для основных видов продукции, гибко переключаясь на различные производства не своего профиля, используя иногда отходы сырья, перерабатываемого в пищевую продукцию для населения Ленинграда.

…Тов. Автономова обладает заслуженным авторитетом среди массы артельщиков, единогласно избрана в состав правления, которое возглавляет. Лично участвует в восстановлении города… Награждена медалью „За оборону Ленинграда“[60] и значком „Отличник промкооперации“…»

В том же 1944-м стремление не снижать темпы производства оборачивается для неё крупной неприятностью. Екатерина Исидоровна идёт на производственную хитрость, желая выполнить план. Она экономит на сахарине, не докладывая положенное количество в пирожные. А несколько её подчиненных (Барштейн, Рейнгольд, Топорская, Шавров) вместо того, чтобы сохранять сэкономленный сахарин, начинают нелегально торговать им, расширяя преступную сеть своих связей до самой Москвы.

Органы распутывают этот клубок спустя год, дело расследуется быстро, и в августе 1945-го рассматривается Военным трибуналом войск НКВД Ленобласти. Барштейна, Рейнгольда, Топорскую и Шаврова приговаривают к 10 годам лишения свободы каждого, без поражения в правах, с конфискацией имущества.

Автономовой дают 5 лет без поражения в правах, но в приговоре оговорено, что данную меру наказания надлежит считать условной с испытательным сроком на 2 года. Смягчение обусловлено «конкретными обстоятельствами дела», во внимание также принимают «личность осуждённой Автономовой, положительную характеристику вышестоящих руководителей, и что на её иждивении двое детей».

Приговор Екатерина Исидоровна не оспаривает, вина ей признана полностью. Ничего Автономова не имеет и против должностного понижения: с августа 1945-го она – не председатель правления артели, а снова председатель её культсовета. Беспокоит Автономову другое – исключение из партии.

Два раза собирается партийная организация артели «Аврора». Екатерина Исидоровна, упирая на свой партийный стаж, на верность «делу Ленина – Сталина» и на то, что в совершённом ею деянии не было корысти, просит не исключать себя из рядов ВКП(б). Партактив, который когда-то поддерживал её во всем единогласно, разделился на две части. Одна половина предлагала ограничиться строгим выговором (кто-то даже заметил, что уменьшение количества сахарина в пирожных не повлияло на их качество и вкус), вторая – потребовала исключения, и её исключают. Второе собрание происходит в сентябре. Результат – тот же.

Тогда Автономова обращается в вышестоящую партийную организацию.

«Тов. Автономова Е. И., – написано в протоколе заседания бюро Куйбышевского райкома ВКП(б) от 16.10.1945, – за совершенный проступок заслуживает исключения из рядов ВКП(б), но учитывая положительную характеристику парторганизации и хорошую работу на производстве в период всей её хозяйственной деятельности, – решение парторганизации отменить…»

* * *

В фонде Гуменного переписки с Екатериной Исидоровной нет, а жаль. Сестра могла бы много интересного рассказать об отроческих и юношеских годах брата, да и не только о них.

Борьба за светлую память Автономова тем не менее не утихала и толкала Павла Степановича в разные стороны, что мешало концентрироваться на главном, на сборе биографических материалов.

Гуменный всё ещё горел идеей довести до конца своё расследование в отношении Борисенко и доказать, что «авантюризм» Автономова – ложь.

Павел Степанович узнал, что Борисенко проживает в разных городах: то в Ростове-на-Дону, то в его родном Краснодаре. Выяснил, что в 20-е и в 30-е его причисляли к «левым коммунистам», потом – к «троцкистам». И привлекали по «политической» статье, но вскоре выпустили, после чего он поменял фамилию на «Чугунов». Долгое время вёл он себя тихо и никаких работ не писал. Но когда грянула «хрущевская оттепель», Борисенко-Чугунов снова взялся за старое.

В 1956-м, по своим «агентурным каналам» Гуменный получил ценнейшие данные: сейчас этот гражданин находится во Владикавказе, проживает у некоей дамы по фамилии Трубникова, часто захаживает в музей Кирова и Орджоникидзе, бродит по редакциям города, желая переиздать своих «Авантюристов…»

Павел Степанович настолько разнервничался, что в одном из писем, адресованных в этот музей, потребовал провести в квартире Трубниковой обыск и все рукописи Борисенко изъять.

«К величайшему сожалению, мы не имеем прав просить соответствующих органов произвести обыск…» – ответили ему представители музея, но… всякие контакты с Борисенко прекратили, а также на всякий случай передали работникам местных СМИ и изданий: никаких трудов этого гражданина издавать не надо.

Благодаря кипучей энергии Павла Степановича обратили внимание на книги Борисенко и в столице. Тот же Найда «доложил» Гуменному, что и «Авантюристы…», и «Советские республики…», изданные в начале 30-х, изучены ещё раз. Никакого научного интереса они не представляют. Переизданий не будет!

Откликнулся наконец на письма Гуменного историк Разгон. Произошло это в 1960 году.

Выпустивший в своё время несколько работ о Гражданской войне на Северном Кавказе, а также о деятельности С. М. Кирова и Г. К. Орджоникидзе, Разгон занимался теперь исследованиями настроений сибирского крестьянства в период «красно-белого» противостояния, проживая в Томске.

Но то, что он получил от Гуменного, заставило его вспомнить прошлое и вспомнить не без интереса. «Почему вы, живущие в Краснодаре, до сих пор не набьёте этому путанику Борисенко морду?» – чуть ли не с этого вопроса начал своё письмо уважаемый историк.

В другом письме Разгон назвал Автономова «нашим советским человеком» и выдал ему такую характеристику: «…Он был подлинным революционером, был с большевиками, сражался вместе с ними и признавал их руководство. Я уверен, останься он жив, он был бы коммунистом и крупным военным работником и позже. Не так просто казачьему офицеру идти против своих, связать свою судьбу с теми, кто боролся за власть Советов. Кое-где, как интеллигент, он мог совершать ошибки, но кто их в те годы не совершал…»

Единственное, в чём разошлись они, так это в оценке Сорокина и его влияния на Автономова. Гуменный соглашался – Сорокин определённое влияние имел, но оно определяющим не было, главные решения главком принимал сам. Разгон настаивал на противоположном – Александр Исидорович полностью был «под Иваном Лукичом», отсюда и конфликт с Кубано-Черноморским ЦИК. Павел Степанович намекал: внимательнее нужно подходить к Сорокину, там не было антисоветского умысла чистой воды. Сорокин – авантюрист и враг, парировал учёный, другого мнения быть не может.

По всей видимости, письменный их диалог согласием не увенчался, и со временем интерес Разгона к личности Автономова угас.

Куда больше повезло Павлу Степановичу с другим сибиряком тремя годами ранее.

В июле-августе 1957 года он получает письмо от литератора Василия Ивановича Балябина, которого со временем назовут «забайкальским Шолоховым»:

«Уважаемый Павел Степанович, здравствуйте!

Пишет Вам писатель-сибиряк Василий Балябин. Дело в