Новеллы моей жизни - Наталья Ильинична Сац Страница 107

людей – воров, бандитов, наводчиц, пьяниц… Не выпустила руль самоуправления, внушив себе, что для режиссера возможность познать людей «с черного хода» все же полезна, расширяет диапазон человековедения. Станиславский, Качалов, Москвин, когда создавали спектакль «На дне», ходили по ночлежкам, а у меня на этом «распределительном пункте» все под рукой.

Одни кричали, другие дымили махоркой, третьи пели…

Однажды я обратила внимание на девушку лет шестнадцати.

«Неужели и она преступница?» – подумала я, подходя к ней, вежливо здороваясь и получив в ответ поклон.

Верную интонацию я нашла не сразу: уж больно непонятна казалась мне моя собеседница.

– Простите, пожалуйста, вы такая молодая, за что вас?..

– Не такая уж и молодая. Девятнадцать стукнуло. В третий раз сижу (это сказано с чувством собственного достоинства).

– А за что сюда попали? Простите, если не секрет.

– Какой в этом месте секрет может быть? Наводчица я. Шапочка, сумочка, манеры приличные, очень меня в нашей шайке уважали. Сам Колечка-Москва ценил. Вы из Москвы?!

– Да.

– С Колечкой-Москвой не встречались? Он в ресторане с дамами танцевал. Заграничный костюм, духи французские, чистый носовой платочек из кармашка, накрахмаленный. Завидный для всех красавиц. Жена на даче с детками жила в уверенности, что этими танцами он их обеспечивает.

– Ну а вы, значит… наводчицей?

– Моя такая работа. Узнала: доктор, скажем, денег, драгоценностей подзавел, в квартире держит. Я звоню скромно, шапочка, сумочка, жакетик на мне, волосы, в косу заплетенные.

«Простите, доктор на дому не принимает?» – «Нет, – отвечают, – но можем вам адрес больницы дать». – «Сделайте такую милость – я не московская. И как туда проехать, опишите». Пока она пишет, мое дело – запомнить, сколько дверей, как комнаты расположены, где окна, какие на парадном запорчики, цепочка значение имеет, есть ли собачка, какие люди проживают. Иной раз заплачешь. За водой пойдут – есть время получше оглядеться. Или забудешь что, еще раз вернешься: «Простите, платочек, дорогой по воспоминанию, у вас потеряла, не находили?» Да четыре года уж я… привыкла.

Она говорила без малейшего замешательства и вышивала цветок на рубашке. Рассказ о преступлениях уродливо перемежался с уменьшительными «платочек», «собачка»… Я не ожидала такой словоохотливости и подробного рассказа о том, как вся шайка готовится к ограблению квартиры, как забирают драгоценности, усыпляют тех, кто не уехал на дачу, выбрасывают вещи из окна, в то время как другие из их же шайки собирают выброшенное в тачку на резиновом ходу, укладывают в «колечкину» роскошную легковую машину.

Совсем молоденькая карманница (на воровском языке «сивка») тоже решила поделиться со мной своими подвигами и насмешила меня фразой:

– Она впереди меня шла, а рядом с ней мопсик – знаете, собака такая интеллигентная.

Становилось все более шумно. И вдруг раздался хозяйский голос:

– Тише вы, шалман!

Стриженая девчонка спрыгнула с верхних нар и подошла ко мне.

– Вы это… та самая?

Пронзающий взгляд, волосы светлые, назад зачесаны, почти новый мужской пиджак, в грудном кармане папиросы. Откуда меня может знать эта красивая и страшная девчонка? Раздался шепоток явно боявшихся ее, тех, с кем говорила до этого:

– Маша у нас староста.

Оказалось, она, «по роду своей работы», хорошо знает артистов Москвы. Ее краткая «анкета»: Мария Дунина, прозвище «Овчарка», основное место «работы» – Московский Художественный театр. Как правило, там все билеты проданы. У входа – толпа желающих попасть на спектакль. У «Овчарки» «случайно» оказывается «лишний» билет. Выбирает из жаждущих хорошо одетого приезжего. Приезжий ликует: попал во МХАТ и вдобавок будет сидеть рядом с умной красивой собеседницей.

После спектакля, если этот приезжий – «пылкая впечатлительная натура», – происходит многое. А утром он ничего не помнит, просыпается где-то в подвале и, конечно, в чем мама родила.

По отношению ко мне староста заняла покровительственную позицию. Я была водворена на верхние нары, ее «приближенные» – одна в кружевной, явно краденой комбинации, с распущенными волосами, другая почему-то в меховой горжетке поверх бюстгальтера, хотя духота и жара, – по приказу Дуниной налили мне горячего чая, дали булку, кусок сахара. Эти сокровища я взяла уже успевшими огрубеть пальцами, бережно положила сахар в чай и вдруг заметила, как та, что в горжетке, уперлась глазами в мои руки, закричала с восторгом:

– Ну и пальцы у нее, красотища!

Стыдливо поджимаю пальцы от неожиданного здесь комплимента, бормочу:

– Я с детства на рояле играла.

Та, что в комбинации и с распущенными волосами, перебивает меня:

– Какой там рояль! С твоими пальцами только по карманам ходить.

Та, что в горжетке, – опытная карманница, но пальцы у нее короткие. Показывает, как важно в нагрудном кармане сразу до дна достать, деньги, часы там подцепить. Когда с двух раз – засыпешься враз.

К счастью, Дунина одной из моих «поклонниц» на новом поприще дает подзатыльник, другую тянет за волосы, бурчит под нос:

– Не из той она жизни.

А я, согретая чаем, сразу заснула, но утром девчонки жаловались – целую ночь смеялась.

* * *

31 декабря 1937 года была в больнице сибирских лагерей в деревне Ново-Иваново. Рубленая изба. За окнами сорокаградусный мороз. Белый снег, белая равнина, только белое… Новый год встречала в комнате докторши. Мы даже чокнулись сладким чаем. Главное, что восхитило меня в ее комнате, – книги. На полке стояли пять огромных томов Шекспира в издании Брокгауза и Эфрона! Когда часовая стрелка приблизилась к двенадцати, я обратилась к любимому драматургу с просьбой ответить, что ждет меня в 1938-м, и, раскрыв наугад страницы тяжелой серой с черным корешком книги, прочла ответ Шекспира:

Кто настежь жить привык,

Сидит пусть под замком…

Огорчилась и одновременно поразилась ответом Шекспира. В каком его произведении есть такие строчки? Оказалось, в драме «Тимон Афинский»; я ее совсем не знала…

Да, я жила настежь. Перед глазами мелькнули тысяча сто детей – участников детской самодеятельности на сцене Большого театра, массовый праздник – елка на Манежной площади, «Золотой ключик» в Центральном детском театре. Я жила настежь не по-плохому, и неужели золотой ключик не откроет мне двери, чтобы…

* * *

Однако жуть знакомства с воровским миром далеко уступала тому, что я пережила в бараке, где содержали контрреволюционерок. Яростных, убежденных. Что это были именно они, стало ясно с первого взгляда, с первых реплик. Они точно знали, за что сидели. В неугасающей ненависти своей находили даже какую-то радость, не стеснялись громких жестяно-циничных слов о всех событиях жизни.

Я была встречена улюлюканьем, фразами, превосходившими все прежде слышанное.

«И вы туда же, милости просим в нашу выгребную яму…». «Нет, мы «да здравствует» не кричали, с красным