Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 105

Они все бросили свою работу, чтобы быть здесь. Присутствие Жюли заставило их еще острее осознать всю тяжесть ответственности перед художницей, которую они уважали, перед подругой, которую хотели почтить.

Моне, Ренуар и Дега вернулись во вторник и проработали весь день. Вернулись они и в среду; Жюли в тот день приехала с тетей Эдмой и кузиной Бланш. Когда они вошли в галерею, Дега развешивал рисунки. Беседуя с Эдмой, он неожиданно спросил ее, не хотела бы она познакомиться с балериной. Озадаченная Эдма согласилась, и Дега отвел ее в комнату поменьше. Там сидела какая-то женщина, которая, увидев их, воскликнула: «Ну, здравствуй, Дега! Кто же эта дама? Она так похожа на ту, что умерла в прошлом году!»

Прибыли Ренуар и Моне, и работа продолжилась – теперь с участием Жюли. Дело продвигалось медленно. Художники, понимая, что время уходит, чувствовали себя все более уставшими и измотанными. Дега развешивал рисунки и акварели Берты на ширме. Разгорелся спор о том, следует ли ее разместить в центре большой галереи или в отдельной комнате в глубине. Дега хотел, чтобы она была установлена в большой галерее, на самом видном месте (он обожал рисунки Берты). Моне и Ренуар, однако, беспокоились, что ширма разделит комнату надвое и не позволит людям отойти на достаточное расстояние, чтобы полюбоваться большими картинами Берты. Они добавили, что это нарушит общий эффект гармонии.

Дега фыркнул: «Только идиоты видят “общий эффект”. Что, черт возьми, это должно означать, когда в газете пишут, что “общее впечатление” от Салона в этом году намного лучше, чем в прошлом?»

Чувствуя подспудную эмоцию Дега и, без сомнения, опасаясь его вспыльчивого нрава, Ренуар и Моне пытались убедить его хотя бы подумать о том, чтобы передвинуть ширму. Малларме предложил разместить ее в галерее меньшего размера, что придало бы ей «интимную, совершенно очаровательную атмосферу». Публику просто собьет с толку, если она увидит рисунки среди картин.

«Какое мне дело до публики? – воскликнул Дега. – Публика совсем ничего не видит». Они, настаивал он, устраивают эту выставку для себя. «Вы же не хотите сказать, в самом деле, что хотите научить публику видеть?»

«Конечно, хочу, – ответил Моне. – Если бы мы организовали эту выставку только для себя, не стоило бы утруждаться развешиванием всех этих картин; мы могли бы просто разложить их на полу».

К тому времени на улице уже стемнело. Спор перерос в дискуссию о том, следует ли заменить ширму в большой галерее диванчиком, чтобы посетители могли сесть. Дега был в ярости. «Я бы простоял на ногах тринадцать часов, если нужно», – кричал он.

Сотрудники галереи уже смеялись, когда Моне поднялся на ноги. Теперь двое мужчин кричали друг на друга из-за того, кто больше «обожал» мадам Мане (Берту). Малларме пытался разрядить обстановку, в то время как Ренуар, «совершенно обессиленный, развалился на стуле».

В конце концов Дега согласился передвинуть ширму, но только если Моне заверит его, что, по его мнению, без нее будет лучше. Моне подтвердил, что таково его искреннее мнение, и они, казалось, были близки к примирению. Однако затем разгорелся новый спор; Дега уже собирался выйти вон, как вдруг Моне бросился к нему и загородил выход своим телом. Мгновение спустя они уже пожимали друг другу руки. Жюли подумала было, что все улажено, но тут Малларме допустил ошибку и снова упомянул о диванчике. На этот раз побагровевший Дега действительно выбежал из зала.

На следующее утро (выставка открывалась вечером того же дня) Жюли была в галерее первой. Когда к ней присоединились Моне и Ренуар, она занималась нумерацией работ. «Можете не сомневаться, сейчас Дега не придет, – пошутил Ренуар. – Вот увидите, ближе к вечеру он взлетит по этой лестнице и будет бубнить: “Нельзя ли нам оцепить вход, чтобы люди не могли попасть внутрь?” Я слишком хорошо его знаю». Дега, впрочем, действительно не появился, и они перенесли ширму в дальнюю комнату без него.

«Наконец-то, – записала Жюли в своем дневнике, – все было готово и красиво оформлено. Выставка выглядит великолепно».

Жюли писала страницу за страницей, описывая в дневнике – лаконично, но с огромной любовью – почти все работы, представленные на выставке. Эти картины и рисунки, как она слишком хорошо знала, появились на свет только потому, что Берта Моризо – художница, обладавшая редким талантом, приняла решение отнестись к себе серьезно. Это решение она приняла, когда вокруг нее разгорались политические распри, совершалось насилие и царило страдание. Сегодня ее работы находятся в крупнейших музеях и частных коллекциях мира, где висят рядом с картинами Моне, Ренуара, Сезанна, Писсарро, Сислея, Дега и Мане.

Благодарности

Эта книга косвенно является продолжением главы о Мане и Дега из моей книги 2016 года – «Искусство соперничества. Четыре истории о дружбе, предательстве и революционных свершениях в искусстве». Я благодарен Мэтту Вейланду, моему редактору в издательстве Norton[556], за его чувство юмора, здравый смысл и терпение, а также всем его коллегам в Norton. Я в равной степени благодарен моему блестящему и проницательному агенту Зои Пагнамента из литературного агентства Calligraph, а также ее коллегам Джесс Хоар и, до нее, Элисон Льюис. И я хотел бы поблагодарить моих издателей Text (в Австралии/Новой Зеландии), Spectrum (в Нидерландах), Insel/Suhrkamp Verlag (в Германии), Rizzoli (в Италии), OneWorld Publications (в Великобритании) и Taurus (в Испании).

Я в особом долгу перед резиденцией Мак-Доуэлл, расположенной в Питерборо (штат Нью-Гэмпшир, США) – известному сообществу художников, где благодаря гранту я смог работать над этой книгой в течение двух недель без перерыва осенью 2021 года. Моральная поддержка в течение пяти лет, включая период пандемии Covid-19, имела решающее значение, когда я работал над книгой «Париж в руинах». Я особенно хотел бы поблагодарить моих дорогих друзей Джереми Эйхлера и Джеймса Паркера за их поддержку, теплоту и товарищеский дух. Я также хотел бы поблагодарить Бена и Джуди Уоткинс, Мег и Джозефа Кернер, Джоша Эллсуорта и Джулию Гавирия, Элмара Сейбела, Карен Наймер, Эндрю Кривака и Амелию Данлоп, Пита и Лори Уайтинг, Стива и Эмбер Турлентес – всех моих любимых друзей в Бостоне, а также Ройала Хансена и Сьюзан Гамильтон, Джорди Уильямсон и Аннабел Крэбб – любимых друзей, живущих в других местах. Я также благодарен Уильяму Кейну из колледжа Уэлсли (штат Массачусетс); Джорджу Шекелфорду из художественного музея Кимбелла в Форт-Уэрте (Техас); Кристин Паркер