Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 105

Для зрителей театр открыли 14 октября 1898 года премьерой спектакля по пьесе А. К. Толстого «Царь Фёдор Иоаннович» в здании театра «Эрмитаж» (Каретный ряд, 3). Однако новому театру был жизненно необходим новый репертуар.

Немирович знал «Чайку», очень ценил и хотел попробовать сыграть ее в новом театре. Это был сильный человек, с сильным темпераментом и выдержкой. «Чайку» не он один оценил, несмотря на ее провал в Петербурге. Но нужны были его воля и упорство, чтобы пьесу достать и поставить. Весной 1898 года Немирович написал Чехову письмо с просьбой поставить «Чайку» уже в первом сезоне. Чехов отказал: не желает больше публичных унижений. Немирович написал ему вторично, 12 мая: «Если ты не дашь, то зарежешь меня, так как „Чайка“ – единственная современная пьеса, захватывающая меня, как режиссера, а ты единственный современный писатель, который представляет большой интерес для театра с образцовым репертуаром».

На этот раз Чехов ответил по-другому, будто и полушуткой, но Немирович понял, что разрешение получил. Станиславский сильно сомневался в постановке «Чайки». Он сознавался: «К стыду своему, я не понимал пьесы». Но все-таки занялся мизансценами непонятой им пьесы, то есть расположением актеров, декораций и всех предметов на сценической площадке. И вот, в августе «Чайка» вошла в репертуар.

А 17 декабря 1898 года состоялась премьера чеховской «Чайки». И именно эту дату Немирович-Данченко считал днем рождения Московского Художественного театра. МХТ первым смог найти подход к драматургии А. П. Чехова, уйдя от пафоса поз и декламаций, вымученных натужных интонаций и переигрывания. Тонкая, изящная, спокойная манера повествования и подачи, но за которой скрывался эпический масштаб трагедий и драм Чехова, отлично вписались в новую политику театра. Чайка быстро стала его символом.

Разумеется, все очень нервничали в день первого представления. Мария Павловна помнила вечер в Александринке и билет свой передала брату Ивану. Но все-таки не утерпела и во время первого действия пробралась к брату в ложу.

Актеры волновались, от многих пахло валерьянкой. Публики было мало. Но слушали первый акт внимательно, Мария Павловна в ложе чувствовала, что здесь что-то другое, не так, как в Петербурге. И ей самой очень нравилось. Когда акт кончили, тишина продолжалась. За сценой началась паника, безмолвная, убийственная: еще шаг, и с актрисами начнутся истерики. Но как раз тут и прорвалось: зрители молчали вначале от нервности, силы впечатления, а потом сами впали чуть ли не в исступление.

Критик Эфрос вскочил на стул, «кричал, бесновался, плакал, требовал послать Чехову телеграмму». Вообще интеллигенция того времени была очень эмоциональна и нервна. У Чехова в пьесах часто девушки плачут. Не одни девушки плакали и «переживали»: весь просвещенный, средний слой русский был довольно мягок, легко возбудим и чувствителен. «Чайку» играли молодые актеры, зрители были их возраста, и друг друга они поняли.

Актеры тоже обезумели, кидались друг другу на шею, обнимались, плакали. На вызовы выходили с взволнованными лицами, а после занавеса пускались в дикий пляс, опять-таки Станиславский бесновался первый.

«Чайка» прошла с триумфом. Вызывали автора, но Чехов сидел в зимней, с ветрами, с бурным морем Ялте. Ему отправили телеграмму от зрителей. И потом полетели другие телеграммы, пошли письма. Верная Мария Павловна, сам Немирович, Вишневский – бывший товарищ по гимназии в Таганроге, кума Щепкина-Куперник – все радостно приветствовали. «Ах, если б Вы могли почувствовать и понять, как мне горько, что я не могу быть на „Чайке“ и видеть всех вас! Телеграммы из Москвы совсем выбили меня из колеи» (Вишневскому), «И письмо Ваше пришло первым, и, так сказать, первой ласточкой, принесшей мне вести о „Чайке“, были Вы, милая, незабвенная кума» (Щепкиной-Куперник).

До 1901 года театр назывался Художественно-общедоступным, чтобы подчеркнуть ориентацию театра на буквально любого страждущего зрителя. Именно это слово «общедоступный» и оказалось самым важным для мецената Саввы Морозова. Савва Тимофеевич «уже в первый год затратил на театр 60 тысяч рублей», а также активно влиял на пайщиков, которые уклонялись от дальнейшего финансирования театра, несмотря на успех первого сезона. Его пожертвования стали важнейшим финансовым источником для Московского Художественного. С весны 1899 года финансовые вливания в театральную кассу со стороны Морозова стали регулярными. А с 1902 года Савва Морозов взял на себя полностью финансирование этого театра.

Изначально Московский Художественный театр располагался в «Эрмитаже» в Каретном ряду. Здесь он просуществовал четыре сезона – с 1898 года по первую половину 1902 года. С. Т. Морозов принял самое деятельное участие в жизни театра в этот период. Он занялся техническим оснащением сцены и расширением зрительного зала. Однако, несмотря на все усилия, театр был довольно неудобным и холодным. Поэтому вопрос нового здания стоял довольно остро.

Осенью 1901 г. стало известно, что освобождается Лианозовский театр в Камергерском переулке. Узнав об этом, Савва Тимофеевич арендовал у Лианозова здание на 12 лет. Заключив договор, по которому он мог перестраивать здание, он в рекордно короткие сроки перестроил его под нужды МХТ. Архитектор Ф. О. Шехтель составил проект абсолютно безвозмездно.

Здание в Камергерском переулке было оборудовано по последнему слову техники. В здании были устроены сложная вентиляция, паровое отопление, канализация и водопровод. Электрическое освещение первоначально подавалось от «городского кабеля», а к марту 1903 года Савва Тимофеевич устроил при МХТ собственную электростанцию.

Москва. Художественный театр. Начало XX в.

«Кипучая энергия купца, его искреннее желание создать театр, в котором было бы удобно актеру и зрителю, его стремление успеть к началу нового сезона – всё это не давало Морозову покоя ни днем ни ночью. И – вдохновляло тех, кто трудился с ним бок о бок», – писал о Савве Тимофеевиче К. С. Станиславский. По воспоминаниям Константина Сергеевича, «Морозов лично наблюдал за работами, отказавшись от летних каникул, и переехал на все лето на самую стройку. Там он жил в маленькой комнатке рядом с конторой среди стука, грома, пыли и множества забот по строительной части».

Большое внимание Савва Тимофеевич уделял специальным эффектам, которые должны были усилить впечатление реальности во время спектакля. Над сценой размещены резервуары с водой, при помощи которых можно было изобразить дождь. Здесь были превосходное освещение и масса световых эффектов, многие из которых он изобрел, превратив на летние месяцы свой собственный дом в экспериментальную мастерскую. В ванной он изготавливал лаки «для окрашивания электрических ламп и стекол ради получения более художественных оттенков освещения сцены», а в саду и большом зале добивался различных световых эффектов с помощью цветных светильников.

Кроме того,