Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов Страница 104

Начал я даже раньше, чем сообщил о своей задумке в Doubleday, не говоря уже о подписании контракта. Но закончив анализ пьесы «Ричард II», я показал его Ларри Эшмиду и попросил контракт. Ларри согласился, а я продолжил неистово трудиться над книгой.

Из всего написанного мной приятнее всего оказалось работать над автобиографиями. В конце концов, разве может быть тема интереснее меня самого? Но если не считать их, то приятнее всего писался «Путеводитель Азимова по Шекспиру». Я обожаю Шекспира с самого детства, и с каким же удовольствием я сперва скрупулезно его перечитывал, строчка за строчкой, а потом пространно писал обо всем, что вычитал.

И меня за это вознаградили: вскоре после переезда в Нью-Йорк и сразу после окончания Дня независимости, когда Джанет уже вернулась к своим пациентам, я получил гранки – много гранок, потому что книга получилась на полмиллиона слов. Так у меня появилось занятие, как раз когда срочно требовалось чем-то отвлечься от чувств вины и неуверенности в себе.

Гранки – для тех, кто не знает, – это длинные листы, на которых напечатана книга, обычно по две с половиной страницы на каждом. Автор должен их внимательно перечитать, вылавливая все опечатки типографа и собственные погрешности. Этот этап вычитки и корректуры существует, чтобы итоговая книга вышла без ошибок.

Подозреваю, для большинства писателей финальная верстка – мучение, но мне это нравится. Это возможность перечитать себя. Вот только вычитываю я плохо, потому что слишком несусь по тексту. Я читаю «гештальтами» – по фразе за раз. Если где-то с буквой ошиблись, перепутали местами, пропустили, добавили лишнюю – я не замечаю. Мелкая ошибка теряется в общей правильности фразы. Приходится заставлять себя приглядываться к каждому слову, к каждой букве по отдельности, но стоит расслабиться хотя бы на секунду – и я снова уношусь вперед.

Идеальный корректор, на мой взгляд, должен знать все аспекты произношения, пунктуации и грамматики, но при этом оставаться слегка дислексиком.

«Путеводитель Азимова по Шекспиру» вышел в двух томах в 1970-м, и всякий раз, когда я им пользуюсь или даже его вижу, я мысленно возвращаюсь в те самые первые дни в Нью-Йорке, когда сомневался в себе и слегка боялся будущего.

112. Примечания

16 июля 1965-го я обедал с Артуром Розенталем, главой Basic Books, где вышел «Путеводитель разумного человека по науке». Также на обеде присутствовал Мартин Гарднер, кем я чрезвычайно восхищаюсь. Я прочитал (и купил) все его книги, какие только видел. С жадностью следил за его колонкой «Математический досуг» в Scientific American.

Самая успешная книга Гарднера – «Комментированная „Алиса“». В нее входят целиком «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» вместе с иллюстрациями Тенниела. А на полях Гарднер рассказывает о каждом аспекте, который счел нужным прокомментировать. Удивительная книга, я ее перечитывал не раз.

Я упомянул об этом на обеде, и Гарднер (он любезно сообщил, что тоже восхищается моими книгами, – и действительно с тех пор мы хорошие друзья) ответил, что если я действительно хочу получить удовольствие, то мне надо найти любимую книгу и снабдить ее примечаниями.

В каком-то смысле «Путеводитель Азимова по Библии» и «Путеводитель Азимова по Шекспиру» и были такими комментариями, но, конечно, я не включал в них тексты Библии или пьес Шекспира целиком. Я мог только избирательно цитировать. И все же мысль о полноценных примечаниях не шла из головы.

Почему бы и нет? Книги о Библии и о Шекспире придали мне смелости. До тех пор я в нон-фикшне не выходил за рамки естественных наук, а если и выходил, например в книгах по истории, то писал для молодой аудитории, без особой глубины.

Но книги о Библии и Шекспире находились очень далеко от области моей компетенции и адресовались взрослым. Я уже приготовился к враждебной реакции в духе: «А давайте Азимов будет дальше кропать свою дурацкую фантастику и не станет соваться туда, где ничего не понимает?»

Отчасти я не обманулся. Помню презрительный короткий отзыв профессора литературы из одного колледжа, который четко дал понять, что мои книги о Шекспире не заслуживают обсуждения. Отзыв вышел в The Sunday Times, и даже спустя двадцать лет мой гнев так и не утих.

Позже я встретил студента из того колледжа и спросил, не знает ли он рецензента (чье имя я запомнил идеально, но здесь приводить не буду). Да, он знал.

– Как бы вы его описали? – спросил я.

– Низенький, – ответил студент, – и очень заносчивый.

– Хорошо, – сказал я, – так я его себе и представлял.

Но книги всё пережили, и в целом их приняли хорошо, хоть они и не того жанра, что разлетается пачками. К возвращению в Нью-Йорк я уже набрался уверенности, что могу писать на любую тему, какая в голову взбредет, и не нарваться на ненависть критиков.

К слову об этом: в первую неделю в Нью-Йорке до меня дошло, что я могу делать вообще все что захочу, без спросу и помех. У меня не было семьи, Джанет занималась пациентами. Поэтому я пошел в нижнюю часть Четвертой авеню, где в 1970-х все еще обитали букинистические магазины. И делал там то, о чем мечтал всегда. Бродил вдоль пыльных полок и разглядывал старые книги.

Я наткнулся на экземпляр «Дона Жуана» лорда Байрона. «Дон Жуан» был и дома у Блюгерманов, и я пытался читать его по утрам, когда просыпался раньше всех, но мне это запретили, чтобы я не разбудил ненароком брата Гертруды Джона – ему, по словам его матери, «нужно спать двенадцать часов». Насколько я понял, она не шутила. Но издание с полки Блюгерманов напечатано микроскопическим шрифтом, а обстановка слишком удручала, поэтому я так и не смог увлечься.

А теперь вроде бы представился шанс получше. Я всегда спал плохо. Больше пяти часов за ночь не получалось, а в новой квартире мне вообще не спалось. Ну, если не спится, зачем себя заставлять? Я один в квартире. Можно включить свет и читать хоть всю ночь напролет. Кто мне запретит?

В ту ночь я улегся в очень неудобную кровать (она прилагалась к квартире), открыл «Дона Жуана» и приступил. Не успел я закончить и пролог, где Байрон костерит Роберта Саути, Уильяма Вордсворта и Сэмюэла Тейлора Кольриджа, как уже не мог остановиться. Тут вспомнились слова Мартина Гарднера, и мне захотелось написать примечания – настоящие примечания. Захотелось,