100 великих деятелей русской эмиграции - Полина Ребенина Страница 104

Взглянуть на этот снег и не сойти с ума.

Обыкновенный день, обыкновенный сад,

Но почему кругом колокола звонят,

И соловьи поют, и на снегу цветы,

О, почему, ответь, или не знаешь ты?..

И за плечом твоим глядит любовь моя

На этот снежный рай, в котором ты и я.

Вместе с тем в сборнике «Сады» угадывается жизнь холодного и голодного Петрограда, наполненная известиями об исчезновении и гибели близких людей.

Легкий месяц блеснет

над крестами забытых могил,

Томный луч озарит

разрушений унылую груду.

Теплый вечер вздохнет:

я травою и облаком был,

Человеческим сердцем я тоже

когда-нибудь буду…

Несколько романсов на слова Георгия Иванова написал А.Н. Вертинский, у которого был безошибочный слух на настоящую поэзию. Самым известным из них было танго «Над розовым морем», которым артист в 1946 году неизменно открывал свои концерты.

Большую часть своей молодости Г. Иванов прожил в Петербурге. Этот удивительный город он часто описывает в своих стихах:

Был пятый час утра, и барабанный бой

Сливался с музыкой воинственно-манерной,

Он вел гвардейский взвод и видел пред собой

Деревья, мелкий снег и замок Инженерный.

Желтела сквозь туман ноябрьская заря,

И ветер шелестел осенними шелками.

Он знал, что каждый день летят фельдъегеря

В морозную Сибирь, где звон над рудниками.

В 1922 году Г. Иванов покидает родину вместе с И. Одоевцевой. У отца Одоевцевой в Риге были доходные дома, что позволило им какое-то время жить безбедно. Получив наследство, супруги переехали в Париж, жили в районе Булонского леса, потом перебрались в Биарриц. Но именно там тоска о покинутой Родине делает Г. Иванова своеобразным, ни на кого не похожим трагическим поэтом.

В парижском сборнике «Розы» звучит живая человеческая боль за Россию: Россия, Россия «рабоче-крестьянская» —

И как не отчаяться! —

Едва началось твое счастье цыганское,

И вот уж кончается.

Деревни голодные, степи бесплодные…

И лед твой не тронется —

Едва поднялось твое солнце холодное,

И вот уже клонится.

Жизнь эмиграции он видит в ироническом ракурсе.

Как вы когда-то разборчивы были,

О дорогие мои!

Водки не пили, ее не любили,

Предпочитали Нюи.

Стал нашим хлебом – цианистый калий,

Нашей водой – сулема.

Что ж? Притерпелись и попривыкали,

Не посходили с ума.

Даже напротив – в бессмысленно-злобном

Мире – противимся злу:

Ласково кружимся в вальсе загробном

На эмигрантском балу.

Стихи Георгия Иванова передают ощущение человека, оказавшегося у последней грани, за которой уже небытие. Другого такого поэта не было.

Я не стал не лучше и не хуже.

Под ногами тот же прах земной,

Только расстоянье стало уже

Между вечной музыкой и мной.

Жду, когда исчезнет расстоянье,

Жду, когда исчезнут все слова

И душа провалится в сиянье

Катастрофы или торжества.

Во Франции ему места не находилось, печатался он в основном в американском «Новом журнале». В окружающем мире его замечательные и трагичные стихи оказывались никому не нужны. По свидетельству одного из друзей Г. Иванова, «последний вечер в Малом зале Русской консерватории в Париже, где он читал свои стихи, не набрал и сорока человек».

По улицам рассеянно мы бродим,

На женщин смотрим и в кафе сидим,

Но настоящих слов мы не находим,

А приблизительных мы больше не хотим.

И что же делать? В Петербург вернуться?

Влюбиться? Или Опера взорвать?

Иль просто лечь в холодную кровать,

Закрыть глаза и больше не проснуться…

Перед войной и частично в войну он и Ирина Одоевцева жили в Биаррице, в своем доме. В войну дом разбомбили, драгоценности, в которые было вложено все накопленное ими, исчезли неизвестно куда, и последние годы они доживали в бедности.

С 1946 года они жили в Париже, но пытались устроиться в какой-нибудь дом престарелых, хотя обоим было едва за пятьдесят. В 1955 году им удалось этого добиться. Они поселились в Иер-ле-Пальмье около Ниццы. Он со свойственным ему юмором называл себя «иеромонахом».

Но оказалось, что климат юга Франции ему не подходит: у поэта стало повышаться давление, начало сдавать и сердце. Хлопоты о том, чтобы переместиться ближе к Парижу, не увенчались успехом – живет, мол, человек у моря, чего ему еще надо?

В 1958 году он умер на больничной койке, чего почему-то всегда боялся.

Последние его стихи обращены к жене.

Поговори со мной ещё немного,

Не засыпай до утренней зари,

Уже кончается моя дорога,

О, говори со мною, говори!

Пускай прелестных звуков столкновенье,

Картавый, легкий голос твой

Преобразят стихотворенье

Последнее, написанное мной.

Ирина Одоевцева

(1895–1990)

Ирина, или правильнее Ираида, Густавовна Гейнеке родилась в 1895 году в Риге. Отец её присяжный поверенный, латыш, мать – русская из богатой семьи. Девичью фамилию матери она и взяла своим литературным псевдонимом – Одоевцева.

Девочку получила домашнее воспитание: она знала три языка, на всех трёх могла читать стихи, которые очень любила. Ираида окончила Ломоносовскую рижскую гимназию, а в 1914 году семья переехала в Петербург, и Ираида поступила на женские курсы юридического факультета, но проучилась на них только год. В первый раз Ираида вышла замуж в 1917 году за своего двоюродного брата, но, по ее словам, этот брак был «чисто фиктивный».

В Петербурге в 1918 году она начала посещать институт «Живого слова». В книге «На берегах Невы» она пишет: «Курсов в те времена было великое множество – от переплётных и куроводства до изучения египетских и санскритских надписей… Я поступила, конечно, на литературное отделение… Независимо от отделения, на которое они поступали, всем слушателям ставили голос и всех учили театральной дикции… Я не собиралась стать актрисой. Я хотела быть поэтом. И только поэтом».

Летом 1919 года открылась литературная студия под руководством Гумилева, и Одоевцева начала учиться и в ней. К этому времени Гумилев уже расстался с Ахматовой и женился на Ане Энгельгардт – дочери профессора-китаеведа, у них родилась дочка Леночка. Аню с Леночкой Гумилёв отправил в Бежецк к своей