Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 100

что «Ни один болван не сможет подсказывать дирижеру, как надо правильно махать этой палочкой!» Марк Эрмлер даже сыграл в фильме, поставленном его отцом, – «Неоконченная повесть», – помните эпизод, где героиня Элины Быстрицкой сидит в филармонии и слушает музыку Чайковского, так вот, на сцене дирижирует именно молодой Марк Эрмлер. Роль свою он исполнил блестяще, что неудивительно – уже шестнадцатилетним мальчишкой Марк дирижировал симфоническим оркестром.

Все в нем завораживало: аристократическая внешность, потрясающая работоспособность, породистая красота (которую подчеркивала копна рано поседевших волос). В Большом театре он прослужил почти полвека (принят был по конкурсу в 1956 году, сразу после Ленинградской консерватории). На его счету более двух тысяч продирижированных балетных и оперных спектаклей, в том числе поставленных им – «Иоланта», «Каменный гость», «Ифигения в Авлиде», «Аида» и другие. Как самый репертуарный дирижер он останется в истории Большого театра. Закономерный итог его долгой карьеры – руководство оркестром, который он возглавил в конце 1990-х годов, правда ненадолго: в 2002 году Марк Фридрихович скончался в Сеуле на очередных гастролях, не дожив нескольких недель до семидесяти лет.

Как редкое для дирижера качество ценили артисты в Эрмлере то, что он никогда не экспериментировал над артистом. «Ни в угоду обстоятельствам, ни тем более в угоду собственным амбициям. В отсутствие тенора он ни за что бы не поручил его партию баритону, даже если это грозило отменой спектакля. Эрмлер думал прежде всего о возможном голосовом срыве, который мог означать конец карьеры певца. Маэстро всегда щадил самолюбие артиста и умел непублично, с глазу на глаз, дать и деловой, и дружеский совет», – отмечает Тамара Синявская. Дирижер когда-то дал молодой дебютирующей певице такое напутствие:

«Дорогая Тамара!

Желаю, чтобы твой путь от Дуняши до Любаши был усеян розами,

и чтобы все горести и печали миновали тебя

на этом трудном, но прекрасном пути».

Слова эти Эрмлер написал на программке «Царской невесты», и они сбылись – через пять лет Синявская вышла в такой желанной для себя партии Любаши. Программка эта до сих пор хранится у певицы.

У Эрмлера был своеобразный жест за дирижерским пультом – ладонь, вытянутая в форме лодочки. «Маэстро словно бы протягивал певцу удачно взятую ноту – полновесную, сочную, как наливное яблоко, – и предлагал, искусно приглушая звучание оркестра, немного задержаться на ней, дать насладиться всему театру глубиной и богатством этой ноты. В то же время он прекрасно знал, в каком месте партии и у какого исполнителя могут возникнуть проблемы (а они есть даже у самых именитых), и тогда оркестр играл в полную силу, на всякий случай подстраховывая солиста», – вспоминают современники.

Кипучая энергия позволяла Марку Фридриховичу еще и полтора десятка лет руководить редакцией газеты «Советский артист». Он был известен и как хороший семьянин, чаще, чем кто-либо в труппе, звонил с гастролей домой, жене – певице Дине Королевой. А уж когда приезжал в «Серебряный бор», то телефон в его квартире не умолкал – это Эрмлер интересовался, как дела. Если в это время в дом отдыха нельзя было дозвониться, значит, в руках у Марка Фридриховича не дирижерская палочка, а телефонная трубка.

А у Евгения Светланова в «Серебряном бору» сложились трогательные отношения с маленькой дочкой Мариса Лиепы, ему нравилось носить девочку на руках, играть с ней. «Однажды Светланов поехал кататься на лодке, а меня почему-то не взял. А я бегала по берегу и кричала с гневом, плохо выговаривая буквы: “Дядя Дзеня, тьфу!”», – вспоминает Илзе Лиепа и добавляет: «Каждое лето мы с родителями и братом проводили в доме отдыха Большого театра. Я запомнила фразу, которую сказала одна из живущих там женщин: “Ну вот, приехали дети Лиепы – значит, спокойная жизнь закончилась”. Хотя, когда рядом был отец, мы старались вести себя потише».

Но потише не всегда получалось – забавы детей Мариса Лиепы порой заканчивались дракой. Однажды Илзе запустила в докучливого братца пустой бутылкой из-под шампанского – а он в нее перед этим кинул еще чем-то более весомым и опасным. Ну что поделаешь – театральные дети! Бутылка, наверное, осталась после спектакля. И все же следов в душе (а не шрамов) после пребывания в «Серебряном бору» осталось больше: «Там была особая атмосфера искусства, которая наложила на нас свой отпечаток. Например, можно было оказаться за одним столом с людьми, имеющими прямое отношение к истории мировой музыки и хореографии, и запросто общаться с ними. В “Серебряном бору” также устраивались концерты, в которых участвовала и я. Например, танцовщица и педагог Большого театра Тамара Степановна Ткаченко поставила для меня первый танец – польку, которую я танцевала вместе с Пашей Ягудиным, ныне известным дирижером. А тогда нам было лет по пять».

Бытовые вопросы жизни в доме отдыха как-то смещались в сторону – вероятно, потому, что артисты не жили здесь подолгу, а в Москве их ждали комфортабельные квартиры. К тому же многие из них не были отягощены проблемами комфорта из-за хорошего воспитания или молодости. Не страшило возможное отсутствие удобств и представителей других жанров искусства, старавшихся отдохнуть среди певцов и танцоров Большого театра, – это Рубен Симонов, Юрий Завадский, Марк Прудкин, Александра Яблочкина, Аркадий Райкин. Популярнейший артист эстрады, выступавший, как мы знаем, даже в Бетховенском зале, однажды был вынужден как мальчишка перелезать через забор дома отдыха – после спектакля он приехал слишком поздно, а местный сторож Семеныч закрыл ворота. А было Райкину под семьдесят.

Со сторожем связана любопытная история. Драматург Александр Галич рассказывал об одном случае, который поставил его в тупик и даже чрезвычайно потряс его воображение: «Дом отдыха Большого театра – это деревянная дача, которая стоит в Серебряном Бору, над Москвой-рекой, такая нескладная большая деревянная дача, разбитая на разные мелкие комнатки. У въезда в дом отдыха артистов Большого театра стоит врытый в землю, неуклюже-отесанный, деревянный столб. Малярной кистью, небрежно и грубо, на столбе нанесены деления с цифрами – от единицы до семерки. К верху столба прилажено колесико, через которое пропущена довольно толстая проволока. С одной стороны столба проволока уходит в землю, а с другой – к ней подвешена тяжелая гиря. Сторож дома отдыха объяснил мне: “А это, Александр Аркадьевич, говномер… Проволока, она, стало быть, подведена к яме ассенизационной! Уровень, значит, повышается – гиря понижается. Пока она на двойке-тройке качается – ничего. А как до пятерки-шестерки дойдет – тогда беда, тогда, значит, надо из города золотариков вызывать”».

Рассказ сторожа произвел на Галича настолько мощное впечатление, что вдохновил его на создание «Философского этюда “Пейзаж”»:

Все было пасмурно