Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 100

уже завершены, а здания украшены десятками триколоров. Однако сама улица в лучах летнего солнца выглядит голой и пустой; по ней идет сгорбленный одноногий человек на костылях. Одетый в синюю блузу рабочего, он, вероятно, ветеран Франко-прусской войны или последовавшей за ней войны гражданской. Его одиночество придает этой сцене ощущение тщетности происходящего.

После отставки Мак-Магона в январе 1879 года во Франции наконец-то установился первый по-настоящему республиканский режим. Когда палата депутатов, вернувшись из Версаля на заседание в парижском Бурбонском дворце, объявила частичную амнистию бывшим коммунарам, Эдуард почти праздновал это событие.

Тогда же смягчились критерии отбора на ежегодный Салон: теперь любой художник, получивший в прошлом награды или даже почетное упоминание, мог выставляться без необходимости представлять свои работы на суд жюри. В 1861 году Эдуард был удостоен почетного упоминания за «Испанского гитариста», поэтому новое правило относилось и к нему. Он решил выставить два своих самых свежих полотна: «В лодке» и «В оранжерее». В это же время он переезжает в свою последнюю мастерскую, расположенную на залитом светом верхнем этаже дома по адресу улица Амстердам, 77.

Полный решимости запечатлеть для потомков свою связь с городом, который он защищал и которым всегда восхищался, Эдуард обратился к префекту Сены с предложением украсить Зал заседаний в новом здании городской ратуши (Отель-де-Виль), перестроенном после разрушений Кровавой недели. В проекте росписи ратуши Мане задумал применить беспрецедентно современный подход – он хотел отказаться от исторических аллегорий и вместо этого изобразить сцены повседневной жизни Парижа. Он предложил серию росписей, представлявших «общественную и коммерческую жизнь наших дней – Париж рынков, Париж железных дорог, подземный Париж (катакомбы), Париж скачек и садов», украшенных портретами «всех современных деятелей, которые в гражданственном отношении содействовали или содействуют ныне величию и процветанию Парижа»[516]. Приятно думать о том, что Эдуард Мане – наследник Делакруа, друг Бодлера, отец импрессионистов и первый великий художник современного Парижа – мог бы осуществить подобный проект. Увы, его предложение осталось без ответа.

Однако с большой вероятностью эта мечта в любом случае оказалась бы несбыточной, поскольку здоровье Мане серьезно ухудшилось. Однажды осенью, выходя из своей новой мастерской, он почувствовал внезапную пронзительную боль в спине и слабость в ногах. Когда Эдуард рухнул на тротуар, стало ясно, что происходящее как минимум серьезно. Его врач, Франсуа Сиредэ, порекомендовал ему пройти гидротерапию, и он отправился в Бельвю, недалеко от Парижа. Эдуард терпеть не мог лечебный душ и массажи, однако убедил себя, что отдых пойдет ему на пользу.

К концу года он почувствовал себя достаточно бодрым, чтобы приступить к работе над двумя портретами Жоржа Клемансо, бывшего мэра Монмартра, республиканца, который в будущем, во время Первой мировой войны, станет президентом Франции. Клемансо призывал к всеобщей амнистии бывших коммунаров – многих из них сослали в Новую Каледонию. После нескольких лет безуспешных попыток и частичной амнистии в 1879 году он наконец добился всеобщей амнистии, официально объявленной в июле 1880 года.

«Я так хорошо провел время, беседуя с Мане! – вспоминал Клемансо, когда его спросили о том, как проходили сеансы. – Он был так остроумен!»[517] Оба портрета основывались, по крайней мере частично, на фотографиях и остались незаконченными[518]. Возможно, это было связано с занятостью Клемансо, но более вероятно то, что в январе 1880 года здоровье Эдуарда вновь резко ухудшилось. Его походка стала нескоординированной – теперь он подволакивал стопу; кроме того, усилились резкие боли в ноге. Он почти наверняка страдал от спинной сухотки, что проявилось в виде локомоторной атаксии – нарушения координации движений. Это была мучительная поздняя стадия нейросифилиса, болезни, убившей его отца, его дорогого друга Бодлера и Жюля де Гонкура. Эдуард изо всех сил старался скрыть свое состояние даже после того, как стал вынужден передвигаться с помощью трости. И все же оно повлияло на его способность управлять кистью и, что неизбежно, на его социальную жизнь. Мане презирал собственное унизительное положение. Однажды, когда ему пододвинули стул и предложили сесть в комнате модистки, он отрезал: «Нечего мне с ним делать! Я же не калека».

Летом 1880 года Эдуард и Сюзанна сняли небольшой домик в Бельвю, где также нашлось место для его матери и Леона (которому уже исполнилось двадцать восемь лет), чтобы Эдуард мог пройти еще один курс гидротерапии. Вдали от дома он чувствовал себя одиноким и загнанным в ловушку. «Сельская местность привлекательна только для тех, кто не обязан там оставаться»[519], – жаловался он в письме Астрюку. Погода была сырой и серой, ему запретили подниматься по лестнице, и он страдал. «Что до наказания, – писал он Мэри Лоран, актрисе, певице и представительнице полусвета, – сейчас я наказан, как никогда прежде в своей жизни»[520]. «Ты не представляешь себе, как невыносимо мне находиться в таком состоянии, – писал он Прусту, будучи очарован видом маленькой девочки, продававшей цветы. – Если бы я был здоров, я бы тут же помчался домой за своими красками»[521]. Будучи не в состоянии взяться за что-либо амбициозное, он коротал время, приглашая друзей в гости, а также писал краткие, непринужденные письма Надару, Прусту, Бракмону, Астрюку, Эве Гонсалес и Анри Жерару (граверу, за которого Гонсалес недавно вышла замуж). Он украшал эти письма изысканными акварельными изображениями ипомеи, барвинков, шиповника, маргариток, пчел, зеленых яблок, персиков, ирисов, герани, ракитника, слив и каштанов, а также кошек, улиток, креветок, леек, сумочек и зонтиков. Он цеплялся за повседневные вещи, большинство из которых были одновременно прекрасны и эфемерны. Ему не хватало средств – гидротерапия стоила дорого, – поэтому он приложил немало усилий, чтобы ускорить продажи картин, еще хранившихся в мастерской.

И все же в начале июля случилось событие, крайне взволновавшее Эдуарда, – предстоящий праздник в честь Дня взятия Бастилии. Когда Французская республика наконец обрела почву под ногами, новое правительство объявило 14 июля официальным национальным праздником. Это решение далось нелегко. Еще с 1872 года Гамбетта, произнесший тогда две речи на эту тему, был убежден, что праздник такого рода поможет укрепить новую республику. Он предложил провести мероприятие 14 июля, но консерваторы много лет сопротивлялись этой идее: дошло даже до того, что запретили проводить в этот день народные гуляния. Теперь, когда республиканцы пришли к власти, они хотели умиротворять, а не сеять раздор. Обсуждались в числе прочего важные даты 1792, 1830, 1848 и 1870 годов, однако все они были связаны с насилием и событиями, поляризующими общество (Анри Рошфор, например, настаивал на выборе в качестве праздничной дату казни Людовика XVI, 21 января 1793 года). Более приемлемым выглядели события 1789 года, особенно штурм Бастилии,