Рассказчица - Люси Мод Монтгомери Страница 46

– Давным-давно, когда Джуди Пино была молодой, – говорила Рассказчица, – ее наняла миссис Элдер Фрюэн – первая миссис Элдер Фрюэн. Миссис Фрюэн когда-то работала учительницей и очень трепетно относилась к тому, что люди говорят и как у них с грамматикой. Ей нравились только изящные слова. В один жаркий день она услышала, как Джуди Пино пыхтит – мол, вся употела. Потрясенная миссис Фрюэн сказала: «Джуди, так нельзя говорить. Это лошади потеют. А тебе следует говорить, что ты покрылась испариной». Ну, Джуди пообещала, что запомнит, поскольку ей нравилась миссис Фрюэн и она старалась угодить хозяйке. Как-то утром вскоре после этого Джуди скребла кухонный пол, и, когда заглянула миссис Фрюэн, Джуди посмотрела на нее и сказала, гордясь тем, что употребляет правильное слово: «О, миссис Фрюэн, экая жарища, а? Я объявляю, что вся покрылась пресвитерианином».

Глава 21. Сновидцы

Миновал август, пришел сентябрь. Урожай собрали, и хотя лето не совсем еще ушло, оно обратило свой лик к западу. Астры запечатлевали его постепенное удаление пурпурными письменами, а над холмами и долинами висела легкая синяя дымка, словно Природа свершала таинственные обряды у своего лесного алтаря. Яблоки разгорались красным на склонившихся под их тяжестью ветвях; кузнечики стрекотали день и ночь; белки разбалтывали секреты Полишинеля, носясь по хвойным деревьям; солнечный свет был густой и желтый, как расплавленное золото; начались занятия в школе, и мы, маленькие обитатели ферм на холмах, проживали счастливые дни, наполненные безвредными трудами и неизбежными играми, – дни, что завершались ночами мирного безмятежного сна под кровлей, на которую взирали сверху осенние звезды.

Ну то есть сон наш был мирным и безмятежным до тех пор, пока мы не кинулись с головой в вихрь сновидений.

– Очень бы мне хотелось знать, что за чертовщину вы, мелюзга, замышляете на этот раз, – как-то вечером бросил дядя Роджер, проходя по саду с ружьем на плече и явно направляясь на болото.

Мы сидели в кружке перед Кафедральным валуном и старательно писали в тетрадях, поедая сливы преподобного мистера Скотта, сочная золотисто-зеленая мякоть и матовая синяя кожица которых всегда достигали совершенства именно в сентябре. Преподобный мистер Скотт ушел из мира навеки, однако эти сливы сохраняли память о нем живой, чего никогда бы не смогли сделать его давно забытые проповеди.

– О, – обескураженно сказала Фелисити, когда дядя Роджер удалился, – дядя Роджер выругался.

– Ничего подобного, – тут же опровергла обвинение Рассказчица. – Чертовщина вовсе не ругательство. Оно просто означает какие-то чересчур дурные проделки.

– Все равно не слишком хорошее слово, – отрезала Фелисити.

– Увы, нет, – согласилась Рассказчица, вздохнув с явным сожалением. – Очень выразительное, но не очень хорошее. Со многими словами так. Они выразительные, но нехорошие, и девочке их использовать нельзя.

Рассказчица вновь вздохнула. Она любила выразительные слова и сберегала их, как другие девочки сберегают ценные вещицы. Для нее они представлялись сверкающими жемчужинами, нанизанными на алую нитку живой фантазии. Встречаясь с таким словом, она в одиночестве вновь и вновь повторяла его вслух, взвешивала, ласкала, заряжала излучениями своего голоса, делала его навсегда своим, во всей его возможной многозначности.

– В любом случае к нам это слово не подходит, – настаивала Фелисити. – Мы не замышляем никакой черто… никаких чересчур дурных проделок. Записывать свои сны – это вообще никакие не проделки.

Определенно нет. Уж конечно, даже строжайшая секта взрослых не могла бы прицепить этот ярлык к нашему занятию. Если записывание снов, да еще с мучительным прилежанием в отношении стиля и орфографии – ибо как знать, вдруг взгляд еще не рожденных поколений падет на сии записи? – нельзя счесть невинной забавой, то что вообще можно? Теряюсь с ответом.

Мы предавались этому делу уже две недели, и все это время жили исключительно снами и их переносом на бумагу. Саму идею высказала как-то вечером Рассказчица, а случилось это на шелестящих, мокрых от дождя тропах хвойной рощи, где мы после целого дня ливней собирали смолу. Набрав достаточно, мы расселись на поросших мхом булыжниках в конце длинной древесной аркады, откуда открывался вид на лежащую внизу пшенично-золотую долину, и наши челюсти принялись неистово перерабатывать добытые трофеи. Нам категорически не дозволялось жевать смолу в школе или на людях, но в лесу и в поле, в саду и амбаре эти правила естественным образом отменялись.

– Моя тетя Джейн говорила, что жевать смолу неприлично где угодно, – с прискорбием сообщил Питер.

– Не думаю, чтобы твоя тетя Джейн знала все правила этикета, – парировала Фелисити, намереваясь сокрушить Питера умным словом, почерпнутым из журнала «Фэмили гайд»[26]. Но Питера не так-то просто было сокрушить. Он был слеплен из такого тугого теста, что выстоял бы и против целого словаря.

– А вот и знала, – заспорил он. – Моя тетя Джейн была настоящая леди, хоть она и всего лишь Крейг. Знала она все эти правила и соблюдала их, даже когда никого рядом не было, точно так же, как когда кто-нибудь был. И она была умная. Будь у отца хоть половина ее смекалки, я бы сейчас не был батраком.

– А ты представляешь примерно, где твой отец? – поинтересовался Дэн.

– Не-а, – равнодушно протянул Питер. – Ходили слухи, что его видели на лесопилке в Мэне, но это было аж три года назад. Понятия не имею, где он сейчас, и, – добавил Питер веско, даже вынув для пущей убедительности смолу изо рта, – мне вообще плевать.

– О Питер, это звучит так ужасно, – испугалась Сесили. – Ведь это твой родной отец!

– Ну знаешь, – с вызовом ответил Питер, – если бы твой отец сбежал, когда ты была еще младенцем, и вынудил твою мать зарабатывать стиркой и поденщиной, наверное, тебе тоже было бы на него плевать.

– А может, твой отец скоро вернется с огромным состоянием, – предположила Рассказчица.

– А может, свиньи могли бы посвистеть, да пятачки у них для того не годятся, – ответил Питер на это сказочное предположение.

– По дороге идет мистер Кэмпбелл, – сказал Дэн. – И у него новая кобыла. Ну не красотка ли?! Шкура как черный атлас. Он назвал ее Бетти Шерман.

– Мне кажется, не очень-то это правильно – называть лошадь, пускай даже милую, в честь бабушки, – высказалась Фелисити.

– Бетти Шерман сочла бы это комплиментом, – возразила Рассказчица.

– Может, и так. Хотя сама она вряд ли была такой уж милой, иначе не стала бы предлагать мужчине жениться на ней, – ответила Фелисити.

– А что тут такого?

– Здрасте пожалста, это же ужасно! Неужели бы ты на такое решилась?

– Ну не знаю, – сказала Рассказчица, и глаза ее