Тогда взрослели рано - Наталия Васильевна Ермакова Страница 41

Канищев чиркнул спичкой по кирпичной стене, зажег свечу и протянул фонарь Кирюше.

– Ага! Нашел дурака. Я и запекать, я и ловить. А вы что? Только жрать будете? Не выйдет. – Кирюша нагловато посматривал на главаря шайки, понимая, что с него взятки гладки.

Валька перевел взгляд на Мишку.

– Буратино, твой выход!

– А чего я? – попробовал отвертеться Степанов.

– Не полезешь, я тебе нос мигом укорочу и скажу, что так и было!

В конце концов, подгоняемый пинками и тычками Вальки, Мишка полез на чердак. Забраться туда оказалось несложно: кованые решетки на окнах были лучше любой лестницы. Ничего страшного и таинственного наверху он не обнаружил. На полу белел помет, там и сям валялись голубиные перья. Птицы при его появлении переполошились, но мальчишке, хоть и не сразу, удалось все же поймать одного голубя и сунуть его за пазуху.

Правда, спускаясь вниз, Мишка оступился и едва не свалился. Но Валька и Кирюша подхватили его под руки.

– Нет там никаких привидений. Врут всё! – успокоил Мишка своих подельников.

Нож, чтобы разделать голубя, у Канищева был.

– Кактус, давай его скорей ощипывать! – предложил Валька, когда запалили костер.

– Конь, не бей копытом. Ощипывать не нужно!

– А что, прям с перьями? – удивился Канищев.

– Поменьше болтай, бери лучше глину. – И Кирюша доходчиво показал, что и как нужно делать. – Смотри только, чтобы глина не забивалась под перья.

– Что-то ты, Кактус, больно смелый стал, – отреагировал на командный тон Беззубцева Мишка, который не мог смириться с тем, что Кирюша им помыкает. – Или давно не лупили?

– Не нравится – сам все делай, коли такой умный! – Кирюша насмешливо посмотрел на Мишку.

– Ладно! Жрать хочется. Заводи скорей свою шарманку, – сбавил тон Степанов.

Когда костер прогорел, Кирюша разгреб палкой угли и выкопал в золе ямку. В нее он положил глиняную «куклу»[44]. Сверху мальчишки снова развели небольшой костер и поддерживали его ветками и щепками. Сидели вокруг огня, мечтали.

– Ну смотри, Кактус! Если от голубя одни угольки останутся, тебя вместо него на вертеле зажарим, как поросенка, – пообещал Канищев.

– Не боись, Конь. Запечем в лучшем виде.

Примерно через час Кирюша достал «куклу», разбил камнем глину и снял ее вместе с перьями, которые легко отделились от мяса. Канищев наблюдал за манипуляциями Кактуса и глотал слюнки.

– Так! – Кирюша оторвал себе половину голубя. – Это мне как шеф-повару.

– Чего?! – Валька не был согласен с таким дележом.

– Вам с Буратино – вторую половину. Всё по-честному. Пробуйте давайте.

Троица впилась зубами в сочную мякоть.

– Ну как? – Кирюша победоносно посмотрел на Вальку и Мишку.

– Клево! Только соли маловато! – Валька вытер рукавом сок, который капал с его подбородка. – В следующий раз сам все буду делать. Хрен ты тогда, Кактус, половину получишь!

– А спалить голубя не боишься? – хмыкнул Кирюша.

– Раз спалю – в другой раз умнее буду.

14

Теперь каждый вечер после окончания уроков на пустыре за клубом горел костер. Количество голубей в часовне постепенно уменьшалось. Канищев и двое его подручных стали на удивление сговорчивыми и, запрягая Бонапарта, беспрекословно ездили за дровами. Они прекрасно понимали, что иначе дров для костра не будет. Технику управления норовистым быком с помощью «кривого стартера» Валька и Мишка освоили в совершенстве.

Чем они каждый день занимаются на пустыре, ни Дюжева, ни ее помощницы не знали. Из обитателей детдома в тайну был посвящен только Юрик. Но Ипатов умел держать язык за зубами.

Канищев же полагал, что, поскольку птиц хватит максимум недели на три, остальным детдомовцам знать о вновь открывшемся источнике пропитания необязательно. Он и сам молчал, и своим подручным запретил чесать языками.

Как-то вечером, когда очередной голубь был запечен и Валька привычно разбивал небольшим булыжником глиняную «куклу», к костру подошла Марфа Овсянникова. Из окошка своей избы, которое выходило прямо на часовню, она уже не раз наблюдала, как детдомовцы лазят на чердак. Поскольку магазин в Юровке закрыли и красть в бывшей часовне было нечего, Овсянникова не сразу сообразила, зачем детдомовцы повадились по вечерам ходить туда. Но в тот вечер она наконец поняла, в чем дело.

– Гли-ко, окаянные, что делают! Голубя – святую птицу – жрут! Да как же это можно?! – Марфа хотела было выхватить запеченного голубя из рук Канищева, но тот ловко увернулся.

– А мы что, тетя, разве твоих голубей едим? – нагловато посматривая на Овсянникову, поинтересовался Мишка.

– Он еще и разговаривает, морда твоя бесстыжая! – кричала Марфа. – Навязали вас, иродов, на нашу голову!

– Хорош, бабка, орать! – Валька разорвал голубя на две части. Одну оставил себе, другую протянул Мишке и Кирюше. – Еда стынет. Не мешай.

Овсянникова была настолько потрясена наглостью Вальки, что не смогла сразу подобрать нужные слова, чтобы ему ответить. А мальчишки, не обращая на нее внимания, спокойно занялись голубем.

– Да я сейчас к вашей заведующей! – наконец прорвало старуху. – Она вам!..

– Иди-иди! – Валька как раз в этот момент обгладывал косточку. Убедился в том, что всё подчистил, – бросил в костер.

Дюжева спокойно выслушала Овсянникову. Та долго кричала и причитала. Чаще всего она налегала на фразы «святую птицу жрут» и «окаянное племя». Дождавшись, пока поток ругательств и проклятий в адрес «езуитов» и «иродов» иссякнет, Ирина Сергеевна тихо и спокойно сказала:

– Воровства у сельчан не допущу. За него наказывать буду строго. А запретить им ловить и есть голубей я не могу. Голод.

Марфа, которая ушла от директора детдома не солоно хлебавши, по дороге домой встретилась с почтальоншей. Та выслушала подругу.

– Голод, Марфа, голод… У нас-то с тобой хоть какая-то животина водится, а у приезжих ни кола ни двора, всё война отняла.

– Ну не голубей же, прости господи, жрать! – не унималась Овсянникова.

– А ты, Марфа, забыла, как мы с тобой в тридцать третьем годе не то что голубей – хомяков ели? Да что там хомяков.

Овсянникова притихла. Задумалась.

– Не ругай ты их. Не бери грех на душу. Война закончится – там, глядишь, и другие голуби прилетят. Свято место пусто не бывает.

Марфа тяжело вздохнула, махнула рукой.

Но не таким человеком была Овсянникова, чтобы вот так сразу сдаться. Придя домой, она дала волю своему красноречию:

– Детдомовские в селе скоро кошек и собак всех сожрут, когда голубей прикончат! И нашего Шарика тоже! – громогласно заявила она внуку. – Они нам на голову сели и ножки свесили!

– Тебе, что ли, на голову сели? – Гриньша с иронией посмотрел на бабку. – На тебя где сядешь, там и слезешь.

– Эх ты, Аника-воин! Бабку