Долгая дорога - Нуры Байрамов Страница 38

Меред понял, что свою профессию гидрогеолог ставил выше всех других.

— Ты, наверное, знаешь строки: «Еда наша — вода, и хлеб наш — вода. И кровь в наших жилах — вода»… — Как тебя зовут, в каком классе учишься? — спросил гидрогеолог.

— Учусь я в пятом, зовут меня Мередом.

— А я Сахракули.

— Сахракули? — переспросил Меред.

— А вы слышали, что в пустыне ранней весной распускается чудо-цветок — сахра гюли? — не удержался Меред от вопроса. — Может быть, и вы видели его.

Сахракули бросил на мальчика быстрый взгляд. В его глазах прочитал он, что неспроста мальчик пришел в пески.

— Ты говоришь о цветке, дарующем отвагу? — спросил Сахракули. — Тот, кто увидит этот цветок, потом не ведает страха? Так?

— Верно! — проговорил Меред и вплотную приблизился к гидрогеологу. — А что, вы правда видели этот цветок?

Сахракули не ответил. Он жестом пригласил мальчика в домик.

— Небо хмурится, — пояснил Сахракули. — Как бы к ночи не было дождя… Спрашиваешь, видел ли я степной цветок? Это длинная история, коротко не ответить.

Он раздвинул белую занавеску на окне, распахнул дверь.

— Я очень прошу, Сахракули-ага, расскажите! Я второй день гоняю свой велосипед по пустыне, но нигде не увидел этот цветок. Может, и нет никакого сахра гюли. Расскажите, прошу вас! — взмолился Меред.

— Бе, ветер, что ли, поднимается? — Сахракули выглянул за дверь.

Меред удивился. В песках было тихо, ни один листок не шелохнулся. Видимо, у гидрогеолога на душе было неспокойно.

Он сидел напротив Мереда, погруженный в себя. Собираясь ответить на вопрос Мереда, Сахракули всколыхнул какие-то давние воспоминания.

— Если я спрошу тебя о голоде, ты ответишь, что это такое? — спросил он наконец у Мереда.

— Ну, я слышал о голоде, — неуверенно проговорил мальчик, — и отец рассказывал.

Он не понимал, отчего Сахракули-ага спрашивает об этом. Не хочет ли ага перевести разговор на другое.

— Мы из книг узнаем о том, чего не пережили сами, Сахракули-ага. Рассказывайте!

— Никакая книга не передаст, что такое голод. Меред-джан. И пусть никто и никогда не испытает эту страшную беду…

Рассказ второй

— Когда началась война, я был двенадцатилетним мальчишкой. Если ты сосчитаешь, сколько мне сейчас лет, то поймешь, что я еще не дед. Люди видят мои седые волосы и называют меня Сахракули-ага. Не спрашивают, сколько мне лет… Да, пришла война, и в селе у нас почти не осталось тех, кто носил тельпек. И мой отец ушел, и седому деду тоже нашлась работа. Мобилизовали его в рабочий батальон. Остались мы дома с матерью и бабушкой мал мала меньше — я самый старший да еще четверо братишек. Первые два года кое-как перебились, а на третий совсем худо стало — ни есть нечего, ни на себя надеть нечего. Колхоз, конечно, помогал нам, чем мог, выдавал немного крупы на затируху. Но нам этого не хватало. И вот однажды разнесся слух; будто в Ташаузе полно ячменя и джугары. Можно выменять на золотые и серебряные вещи, на красивые вышитые одежды. Мол, за браслет или гульяка дают-полмешка джугары. Говорили, что кому-то удалось получить целых десять килограммов маша за расшитый халат — курте…

Голодный теряет разум. Никто в селе и не подумал, что беда обрушилась на всю страну. В селе только и разговоров было, что о Ташаузе.

Поехать в Ташауз, вызвался Нокер-ага. Из всех ребят себе в помощники он выбрал меня. И я радовался, и страшился одновременно. Радовался, что привезу братишкам поесть, и боялся, как бы в дороге нас не ограбили. В то время появились в наших краях бандиты-дезертиры.

Да… Насборы ушло два дня. В доме Нокер-ага царило оживление, будто народ съезжался на свадьбу: несли украшения, всевозможные халаты. Один чувал мы наполнили украшениями, два чувала — одеждой. Набрали воды в две бочки, в хорджун положили ячменные чуреки. Хлеб для нас пекли всем селом, отрывая от себя, от малых детей.

И вот мы с Нокер-ага вышли в дорогу. В нашем караване было десять верблюдов.

Идем по необъятной пустыне, словно плывем в безбрежном море. Тропа, по которой мы шли, была нелегкой: Апрель выдался жарким. Солнце выжгло высокие травы, превратив их в сухостой. Мы шли день, другой — конца пескам не видно. Уже и не верилось, что за каким-нибудь барханом появится жилье. Однообразная дорога надоела. И только надежда давала нам силы. Я мечтал о том, как привезу в дом муки и крупы.

И третий день мы были в пути. Поверь мне, я не преувеличиваю, барханы, через которые мы переваливали, были подобны горам. Настоящие песчаные горы. И вот на третий день из-за барханов навстречу нам стали выплывать, закрывая постепенно все небо, караваны бурных, туч. Таких зловещих туч я никогда в жизни больше не видел.

— Ба, какой страшный цвет у этих туч, — сказал я Нокеру-ага.

Он раньше, чем я, обратил внимание на них, но молчал, не выдавая охватившей его тревоги.

— Сейчас поднимется ветер, — пояснил Нокер-ага и огляделся вокруг, выбирая удобное место для остановки. — Надо успеть укрыться в низине и посадить верблюдов.

Ветер словцо ожидал, пока Нокер-ага договорит. Вершина бархана, у подножия которого мы шли, вдруг взвихрилась сначала в одном месте, потом в другом. Еще через мгновение мне показалось, что весь бархан взметнулся к небу.

— Ты не думай, Меред-хан, что налетевший вихрь хоть в чем-то был схож с ветрами, что дуют у тебя в селе. Это было нечто невообразимое. Мы не могли сделать ни шагу, не могли открыть глаза. Нам надо было посадить верблюдов на землю, они не слушались. Вихрь становился сильнее. Что говорить о нас, если верблюды не могли устоять на ногах, падали, и их катило по песку.

Я вцепился в один из чувалов, пытаясь спрятаться от секущих ударов песка. Сколько времени продолжалась буря, не знаю, потому что я потерял сознание. Очнулся, лежу, и не знаю, день ли прошел, как стихла буря, два ли дня прошло. Возле меня намело огромный бархан, и ни души вокруг. Красное солнце повисло над песками, печет нещадно. Восходит оно или заходит, не пойму.

Я взобрался на бархан и огляделся. Смотрю, неподалеку намело еще один бархан и что-то чернеет возле него. Сердце у меня заколотилось в груди, то ли от радости, то ли от предчувствия беды. Я скатился