Рассказчица - Люси Мод Монтгомери Страница 22

мы не трубили повсюду о своих заблуждениях. Мы даже не призвали к ответу Билли Робинсона. Решили, что в этом вопросе годится старая мудрость: в добрый час молвить, в худой промолчать. И по-настоящему искусно обходили эту тему, опасаясь, как бы обо всем не прознали взрослые, а в особенности ехидный дядя Роджер.

– Мы могли бы и догадаться, что Билли Робинсону нельзя доверять, – подвела общий итог Фелисити как-то вечером, после полного раскрытия дела. – В конце концов, свинья, она и есть свинья.

Мы совсем не удивились, узнав, что Билли Робинсон сделал самый большой вклад в фонд библиотеки из всех школьников. Сесили сказала, что не завидует Билли в том, что касается совести. Однако, боюсь, она приняла за мерило свою собственную совесть, и сомневаюсь, что совесть Билли хоть сколько-нибудь мучила своего хозяина.

Глава 10. Дочь Евы

– Мне ненавистна мысль о том, что я вырасту, – задумчиво сказала Рассказчица, – потому что тогда я не смогу ходить босиком и никто не увидит, какие у меня красивые ступни.

Залитая июльским солнцем, она сидела на кромке распахнутого окна на сеновале в амбаре дяди Роджера. Босые ноги, выглядывавшие из-под подола ситцевой юбки, действительно отличались красотой: узкие и пропорциональные, гладкие, как атлас, с выгнутым аркой подъемом, с изящнейшими пальчиками и розовыми, как ракушки, ноготками.

Мы все собрались на сеновале и слушали историю Рассказчицы

О черных днях былых невзгод,

О битвах прежних дней[11].

Фелисити и Сесили свернулись клубочком в углу, а мы, мальчишки, развалились на благоухающих, прогретых солнцем сенных ворохах. Утром мы навалили сено на чердак для дяди Роджера и полагали, что это дает нам право поблаженствовать на сладко пахнущих диванах. Сеновал – превосходное место, там как раз в меру теней и тихих невнятных звуков, чтобы придавать всему приятный налет таинственности. Ласточки влетали и вылетали из своих гнезд у нас над головами, и стоило лучу света проникнуть внутрь через щель, как воздух наполнялся золотой пылью. За пределами сеновала простирался обширный, залитый солнцем простор голубого неба и густого воздуха, по которому дрейфовали большие старинные корабли из пушистых облаков и невесомые верхушки кленов, сосен и елей.

Пат, разумеется, был с нами: бесшумно рыскал по углам или совершал безумные и бестолковые прыжки, пытаясь поймать ласточку. Кот на сеновале – прекрасный пример извечной сочетаемости некоторых вещей. Мы тогда знать не знали ни о какой сочетаемости, но безошибочно чувствовали, что Падди на сеновале – это Падди в нужном месте.

– Мне кажется, говорить о чем-то своем, что оно красивое, – это тщеславие, – заявила Фелисити.

– Я ни капельки не тщеславна, – совершенно искренне возразила Рассказчица. – Знать о своих достоинствах – это не тщеславие. Не знать о них – вот где глупость. Тщеславие, это когда ты ими кичишься. Я, например, совсем не красивая. Всех моих достоинств – волосы, глаза и ступни. И мне кажется ужасно досадным, что одно из них все время будет скрыто. Я всегда радуюсь теплу, потому что можно ходить босиком. Но когда вырасту, мне придется постоянно носить обувь. Это правда досадно.

– Однако сегодня вечером тебе придется надеть туфли и чулки – на представление волшебного фонаря, – с нотками злорадства в голосе сказала Фелисити.

– Не уверена. Все размышляю, не пойти ли босиком.

– О, ты что! Сара Стэнли, ты же это не всерьез? – воскликнула Фелисити, и ее голубые глаза наполнились ужасом.

Рассказчица подмигнула обращенной к нам с Феликсом стороной лица, но на стороне, обращенной к девочкам, не дрогнул ни мускул. Ах, как любила она время от времени вывести Фелисити из себя.

– Да что такого, пойду, если только решу. Почему бы и нет? Чем голые ступни, если они чистые, хуже голых ладоней и голого лица?

– О, ты не посмеешь! Это будет такой позор! – твердила Фелисити, впавшая в самое настоящее расстройство.

– Мы же ходили в школу босиком в июне, – из вредности спорила Рассказчица. – В чем разница: идти в школу босиком днем или идти в школу босиком вечером?

– Да огромная разница. Я просто не могу объяснить, но ведь все знают, что разница есть. Ты и сама знаешь. О, пожалуйста, не делай этого, Сара.

– Ну ладно, не буду, только ради тебя, – согласилась Рассказчица, которая, вообще-то, лучше бы умерла, чем отправилась босиком на «общественное мероприятие».

Все мы с нетерпением ждали представления с волшебным фонарем, которое давал сегодня вечером в здании школы заезжий лектор. Даже Феликс и я, изрядно насмотревшиеся на такое в Торонто, проявили интерес, а остальные так просто с ума сходили: в Карлайле никогда ничего подобного не показывали. Собиралась идти вся наша компания, включая Питера. Питер теперь везде ходил с нами. Он регулярно посещал церковь и воскресную школу, и его поведение там было столь безупречным, будто его взрастил Вер-де-Веров знатный род[12]. То было победное перо в шляпке Рассказчицы, предмет ее гордости, ибо заслуга направления Питера на путь истинный полностью приписывалась ей. Фелисити смирилась, хотя роковая заплата на лучших брюках Питера по-прежнему терзала ее. Она объявила, что теперь не получает ни малейшего удовольствия от пения, потому что Питер в этот момент встает и все видят проклятую заплату. Миссис Джеймс Кларк, чья «коробка» находилась прямо за нашей, пялилась на нее неотрывно, – по крайней мере, так утверждала Фелисити.

Зато чулки у Питера теперь всегда были заштопаны: тетя Оливия взяла на себя заботу о них, прослышав об уникальном изобретении Питера в его первый визит в церковь. Она также подарила Питеру Библию, которой он так гордился, что никогда не открывал, боясь заляпать.

– Думаю, я просто заверну ее и буду хранить в своем сундуке, – сказал он. – У меня дома есть старая Библия тети Джейн, можно ее использовать. Они ведь, верно, одинаковые, даже если та старая, да?

– О да, – уверила его Сесили. – Библия всегда одна и та же.

– А то я волновался, вдруг там чего-нибудь улучшили со времен тети Джейн, – с облегчением выдохнул Питер.

– По дороге идет Сара Рэй и плачет, – объявил Дэн, глядящий в дырку от сучка на противоположном конце сеновала.

– Сара Рэй чуть не все время плачет, – отмахнулась Сесили. – Уверена, что она за месяц выплакивает кварту[13] слез. Ну да, бывают такие минуты, когда нельзя удержаться от слез. Но лично я их скрываю. А Сара ревет прилюдно.

Слезоточивая Сара наконец присоединилась к нам, и выяснилось, что причина ее скорби заключается в том печальном факте, что мать запретила ей идти на вечернее представление с