Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева Страница 18

– Алло, – повторил Богдан.

Трубка откашлялась и заговорила:

– Богдан, сынок, это папа.

У Богдана сдавило горло. Столько времени он ждал этого звонка, подбирал слова, выстраивал диалоги – даже заучивал наизусть перед зеркалом, – и теперь, когда все свершилось, не смог выдавить ни слова.

– Сынок, ты меня слышишь?

Богдан с трудом разжал губы:

– Слышу.

– Ты что, мне не рад?

– Рад, – не сразу ответил он. – Рад я, рад. Почему ты так долго не звонил? Ты забыл про меня, забыл, да? Я же тебя столько лет ждал! Шесть бесконечно долгих лет! Понимаешь ты это или нет? Я тебя в соцсетях искал – тебя же нигде нет. Ау! Ты нарочно прятался от меня? Да? Я уже думал, что тебя в живых нет. Но ведь этого быть не может, мой папка сильный, дерзкий, ему же море по колено, ему же горы по плечо! В огне не горит и в воде не тонет мой папка. Верил, ждал тебя, мечтал: как придешь, как возьмешь меня на руки, как прижмешь к сердцу… Размечтался! Ты же всю жизнь бегал от меня, как от прокаженного. Я никогда не нужен был тебе, никогда… – у Богдана перехватило дыхание, он глубоко вздохнул и продолжил: – Чего ты сейчас от меня хочешь? А? Чтобы я пожалел тебя? А нет у меня к тебе жалости. Или думаешь, мне легко? Конечно, вот они, руки, крепкие, мускулистые. Только дрова колоть не для кого да и незачем. И воду из колонки мне носить не придется. Извини, папа, не пригодились твои навыки. А вот твои оплеухи я помню хорошо и злобу твою ко мне помню. Мне почти каждую ночь снится, как ты мне подзатыльники отвешиваешь. Унижаешь: слабак, девчонка, никчемный. Накаркал, папочка, напророчил. Слабак я. Слабак с твоей тяжелой руки. Ну что молчишь? Сказать нечего? Забыл, как было? Забыл. Или тебя тоже инструктировали: «Да» и «Нет» не говорить? А других ты не знаешь? Поищи слова-то.

– Не забыл я, сынок, не забыл. Всю жизнь корю себя за это. Я-то думал, что ты в тепле да холе, с родителями – новыми, хорошими. Оказывается, вон оно как. А как увидел тебя, так все во мне перевернулось. А не звонил, потому что стыдно было. И сейчас стыдно. Крест это мой на всю оставшуюся жизнь, сынок.

Богдан сидел, вжав голову в плечи и не обращая внимания, что в дверь несколько раз кто-то заглянул и окликнул его. Телефонная трубка буквально горела в его руках, и сам он, распалившись до предела, не мог сдерживать гневных речей:

– Глядите-ка, никак в Бога уверовал!

– Уверовал, сынок. Он-то, Бог, и помог осознать все мои грехи.

– Ну да, ну да, убежать теперь не можешь, только и осталось, что грехи замаливать. Давай, папа, продолжай в том же духе, – глядишь, простит тебя Господь наш всепрощающий. А я вот пока не готов.

– Ой, сынок, придет время, и ты поймешь меня и когда-нибудь простишь.

– Да все я давно понял, не маленький. Небось забыл, сколько мне лет?

– Пятнадцать, скоро шестнадцать будет – большой ты у меня. Взрослый. Я и свечки в храме ставлю. Целителя Пантелеймона молю о твоем здравии, сынок. Пятнадцатого декабря – каждый год.

– Вон какой ты стал! Набесился, стало быть, теперь душу спасаешь.

– Зря ты так, сынок. В Писании сказано: «Не судите, да не судимы будете». Хотя, конечно, если разобраться, имеешь право.

– А я и разбираться не буду. Нет мне дела до твоей душонки. Промотал ты ее, прогулял, и мою заодно.

– Может, и прав ты, сынок, да не во всем. Не от тебя я бегал – от себя, смысл жизни найти хотел, мужского счастья хотел. Но, как видно, не там искал да и не с теми. А вот как тебя-то нашел, так и понял, в чем смысл. Правильно говоришь, сынок, не пример я тебе. Живи, как тебе сердце подсказывает. Своей головой живи, она у тебя вроде как крепко на плечах держится. Вон какое мастерство освоил. Директор ваш, Виктор Степанович, говорит: талант. А талант – он Богом дается, профукать его – грех большой. Ну, будь счастлив, сынок. Бог даст, когда и свидимся. А ты звони, ладно? Позвонишь? Мне-то не совсем сподручно, да ты и сам видел. Ох ты, боже мой! – тяжело вздохнул отец.

– Пап…

– Все, не буду, не буду. Так ты позвонишь?

– Позвоню. Давай, пока. Мне идти надо.

Богдан идти никуда не собирался, он уткнулся в подушку, и бурный поток слез «пробил плотину». Сдерживать его не было сил.

Дверь очередной раз приоткрылась, и в ней показалась голова Вовчика:

– Ты чего там, спишь, что ли? – Вовчик подошел ближе, протянул было руку к Богдану, но заметил, что плечи того вздрагивают. Он услышал сдавленные всхлипы и решил успокоить товарища: – Богдан, ты чего? Из-за Михалыча, что ли? Жалко его, мужик был что надо. Но так убиваться! Слышь, кончай. А вот скажи-ка мне, дружище, будешь ты так же реветь, когда, к примеру, я дуба дам?

– Рехнулся, что ли?! – поднял голову Богдан и запустил в Вовчика подушкой.

– Это я так, к примеру. Хотя когда-нибудь и взаправду умру – факт неоспоримый, – засмеялся Вовчик и запустил подушку в товарища. – Ну, будешь еще реветь, будешь?

– Не-а, не буду, – улыбнулся Богдан.

И подушка полетела в обратном направлении.

– Ах, ты так! А мы вот так!

– Хорош! – попытался остановить игру Вовчик, но получил очередную порцию угощения подушкой по голове. Шутливый бой продолжался до тех пор, пока подушка не лопнула по швам и синтетический пух не полетел по комнате. – Хорош, говорю! Там к тебе приехали. Заждались, поди.

– Фух! Отец?

– Отец?

– Ну да, я только что с ним по мобильному разговаривал.

– Да ты чо! Значит, ты из-за него…

– Из-за себя, Вовчик. Ну и из-за него немного. Только ты никому. Понял?

– Мог бы не говорить. Я – индийская гробница.

Богдан уперся кулаками в ложе кровати и ловко перекинул себя в кресло на колесах. Вовчик бросил свою трость на колени Богдану, сам взялся за поручни и выкатил кресло в коридор, где не было ни души.

– Погнали! Йо-хо! Расступись, народ, его величество амператор едет!

– Но! Но! Гони, родимая! – кричал Богдан.

– И-го-го! – отвечал Вовчик.

Ребята на