Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин Страница 15

И – почему вот так, на бегу? Что я, не мог сразу после репетиции спросить?

И тогда я решил пробежать вперед, чтобы оказаться перед ней, будто я ее и сам не заметил, а просто иду себе и иду… И тогда, может, она меня сама окликнет. И разговор завяжется как-нибудь. Ну да, знаю, что глупо, но надо было срочно что-то решать!

Она как раз закончила говорить и убрала телефон в сумку.

Я тогда приложил свой телефон к уху, будто тоже теперь с кем-то разговариваю, и обогнал Снежану.

– Да, да! – делал я вид, что говорю по телефону с кем-то. – Ну конечно! А как же! Ну да, вот только освободился…

Я прямо чувствовал спиной ее взгляд, но она не окликала.

Тогда я сделал вид, что в процессе разговора оглядываюсь по сторонам машинально, и будто бы нечаянно оглянулся на нее.

Наконец-то она меня увидела!

– Ну ладно, давай, пока! – Я попрощался с невидимым собеседником и «удивленно» обратился к Снежане: – О, привет!

– Привет еще раз, – Снежана кивнула.

– Я, кстати… спросить хотел… Можно?

Снежана снова кивнула.

Как же страшно разговаривать с человеком, когда его любишь. Вот же черт!

– Ты… готовишься же поступать? – блею и сам себя ненавижу при этом.

– Поступать? – рассеянно переспрашивает Снежана. – Ну конечно.

– Ну да, ну это я так, – говорю и мысленно по башке себя бью изо всех сил. Но понимаю, что надо как-то выплывать, и продолжаю еле-еле: – А… это… Какие произведения готовишь?

Снежана смотрит на меня как на полного дебила. С раздражением даже. Мешаю бежать, куда она там бежит, и вообще. Не только меня многие бесят, но – и я многих бешу, я знаю!

Иногда вообще такое чувство бывает: вроде ничего не сделал и не сказал, а чувствуешь: вот бесишь! Почему? Непонятно. И не говорят, а злятся. Вот и ее бешу, значит. Эх.

Она, видимо, почувствовала, что я совсем тону, и сказала:

– Пойдем, мне на остановку, тебе куда?

Я так обрадовался, что она предложила пойти с ней, а не послала, что быстренько говорю:

– Мне туда же!

Хотя мне, конечно, совсем не туда было надо.

И мы с ней пошли на остановку и, пока шли, разговаривали. Вроде бы обо всем и ни о чем. И про поступление, и про оркестр наш, даже про Малюка и Жмакина – что, мол, играют хорошо, но какие же противные! Хорошо, нам с ними не на одном курсе учиться, когда поступим. Они уже на втором будут, а мы – на первом… И про Игоря Николаича, как нам с ним повезло, какой он хороший дирижер и человек. Всегда улыбается. Даже когда недоволен. У учителей такое редкость.

А автобус все не ехал, и я очень надеялся, что он еще долго не приедет и мы будем так стоять и разговаривать – обо всем и ни о чем… Это не передать словами, как здо´рово, когда стоишь рядом с тем, кого любишь, и он не посылает тебя подальше. А, наоборот, разговаривает с тобой. Она такая прекрасная и так на меня похожа – и ростом, и очками, и даже разговаривает так же, как я, – не знаю, как это объяснить… И внутри все так сжимается-сжимается, только – приятно, а не так, как, например, после разговора с папой, когда наслушаешься его историй – и все потом сжимается от тоски.

Вообще, что у нас в желудке такое находится? Что там сжимается – то от печали, то от счастья? Может, там и есть душа? Хотя странно: душа – в желудке? Как-то не сочетается одно с другим. Надо будет со Степой об этом поговорить. Он любит всякую мистику.

Так что мы классно со Снежаной разговаривали, я просто млел от счастья и только все не мог никак посмотреть на нее. Стеснялся ужасно. Мне вообще тяжело людям в глаза смотреть, не знаю почему. Мне мама с детства говорила, когда ругала:

– В глаза мне смотри!

Ну, когда думала, что я вру, например. А я с трудом даже маме в глаза смотреть могу. И для меня всегда это пытка была. Я чуть посмотрю – и сразу отвожу. А когда так требуют – мол, смотри! – вообще тушуюсь… А тем более – когда кого-то любишь, как ему в глаза смотреть? Это же и с ума сойти можно от смущения и от счастья.

И вот я не мог смотреть на Снежану и разговаривал с ней, глядя в пространство. Но это ничего. Главное, что – разговаривал! И думал: пусть автобус не приходит как можно дольше! Автобус, пожалуйста, не приходи!

И автобус как будто услышал меня и действительно все не приезжал, но Снежана уже потихоньку злилась и щурилась… А как же классно она щурится! Глаза за стеклами очков такие родные-родные сразу становятся… Эх. Это я на нее смотрел, пока она отворачивалась. Как только поворачивалась – сразу взгляд отводил. Только бы, думаю, она не спросила, почему я на нее не смотрю. Но она, наверное, и так понимала. Когда тебя любят – это чувствуешь, да. Мама так и про дядю Витю говорила:

– Я, как он тогда на концерте у нас запел, – сразу поняла, что поет он только для меня!

Это когда в Доме культуры очередной концерт был по ее сценарию. И с тех пор они с дядей Витей вместе. Но дядя Витя меня тоже иногда бесит. Потому что он не папа все-таки. Хоть почти не пьет и даже не курит. А папа почти не бесит, даже когда пьяный и ревет. В общем, сложно все.

А так да, я смотрел больше на людей вокруг, чем на Снежану. Люди шли, бежали, стояли рядом на остановке, и все в основном были такие мрачные, все в себе или в телефонах… И, главное, я не понимал: как все они спокойно стоят и тоже не смотрят на Снежану? А если и взглянут – так без всякого интереса и восхищения. Как можно смотреть на Снежану без восхищения? Много вообще в мире загадочного.

Наконец Снежана почти крикнула:

– Да где автобус-то?!

– Ага, – говорю типа сочувственно, а сам радуюсь. – Что-то не приходит. Давай я в расписании гляну.

– Я уже есть хочу, – говорит Снежана. – С утра почти ничего не ела. Слушай, зайдем