Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева Страница 15

Ан нет, ноги директора в танцевальных ботинках отплясывали степ.

На самом деле ботинки были обычными. Вот пятисантиметровые каблуки – наращены, явно для того, чтобы их владелец казался выше и значительнее. Но вопреки этому умозаключению вызывали насмешки юных жителей Дома.

Виктор Степанович волновался, как танцор перед выступлением. Человек, который болел всем сердцем за Дом, мог выбить у вышестоящих организаций что угодно – мультимедийку, коляски с электроприводами для футбольной команды, новую крышу в конце концов – таял, как мороженое перед своими подопечными. Он прятал глаза, заикался, крутил какой-либо предмет, который первым попадался под руки. Другой бы на его месте вдарил по столу кулаком, накричал, выпустив пар, а еще лучше оттрепал за уши какого-нибудь юного бузотера. Но ни одного из перечисленных приемов в арсенале Виктора Степановича не было. «Мягкотелый», – говорят про таких.

– К вам можно? – В дверь просунулась голова Дим Димыча.

– Да-да, заходите.

– Здравствуйте, Виктор Степанович, – сквозь зубы процедил Богдан.

– Здравствуй, Турнов! Наконец-то мы с тобой свиделись: то я в отъезде, то тебе некогда. Вот такие мы с тобой деловые. Присаживайтесь, Дмитрий Дмитриевич. Постараюсь долго не задерживать, но хотелось бы услышать некоторые подробности вашей поездки в Москву, отчет, так сказать.

– Отчет я вам предоставил, Виктор Степанович, на четырех листах.

– Да, я успел пробежать глазами. Спасибо за оперативность. А теперь неформально, так сказать, в дружеской беседе. Что скажешь, Богдан Николаевич? Ведь ты у нас Николаевич, верно? – Он достал из очечника очки и принялся их тщательно натирать салфеткой.

– Да че… что говорить-то? Вы же все видели.

– Видели, видели. Держался достойно, Дом наш не посрамил. Сыграл замечательно. Игорь Леонидович говорит, ни одной ошибки не сделал. «Светит месяц» сыграл на «пять» с плюсом. Поздравляю! Подарков спонсорских много привез – тоже хорошо. Ну а что у вас в поезде приключилось?

– Откуда вы это знаете? Ты?.. Вы… – Богдан повернулся к воспитателю.

Дим Димыч отрицательно мотнул головой.

– Что знают двое, Турнов, – знают все. Но Дмитрий Дмитриевич, как и ты, решил промолчать. Мальчишка. Сговорились вы, что ли? Задать бы обоим хорошую трепку! – Директор повысил тон разговора.

– Виктор Степанович, зачем вы так при воспитаннике?

– А что мне прикажете делать?! Я получаю протокол из полиции – и тут же вызов на ковер. Надо было тебя, умник, взять за шкирку и поставить перед министром – краснеть в четыре уха! Да только спрос с меня одного. Ну, теперь ты ответь мне, сынок: как же так – не успел вернуться в родные пенаты, так сказать, как людей из окон выбрасываешь?

У Богдана округлились глаза, и краска стыда выступила на щеках.

– Да, да, да. Приезжала Марина Сергеевна Белова, так сказать, мать Бориса Белова. Требовала отправить тебя в исправительную колонию. Грозилась подать в суд. Крику было – мама не горюй. А я, старый дурак, в толк не возьму, что случилось. Мне, как всегда, никто ничего не доложил. Распустил я вас. Распустил.

– И что теперь? – еле выдавил из себя Богдан.

– А что теперь?

– В тюрьму?

– Придет время – пойдешь в тюрьму, а пока повоюем. Уговорил я фурию разукрашенную жалобы никуда не писать. Обещал, что сам, так сказать, тебя накажу. Только вот ума не приложу – как?

– Спасибо.

На столе директора зазвонил телефон.

– Это тебе спасибо за концерт самодеятельности, скучать не приходится. Посмотрим, что у тебя в запасе имеется, что еще выкинешь. Не зря говорят, в тихом омуте черти…

В дверь заглянула секретарша:

– Виктор Степанович, трубочку возьмите. Из Комитета.

Директор поднял трубку:

– Да. Я Понял. Хорошо. – Закрыл трубку рукой. – Чуть не забыл, звонил отец, так сказать, Николай Евгеньевич. Я дал ему твой номер. Не дури, понял? Он очень просил связать вас. Ну, все. Идите.

* * *

«Звонил. Просил. Да что ему от меня нужно? Стакан воды подать или клизму вставить? Я ему вставлю, ух, я ему вставлю за все хорошее!»

Злой, как собака, которая охраняет лакомую сахарную кость, катился Богдан по пандусу к выходу из Дома.

«Жесть, даже посоветоваться не с кем. Разве что с Вовчиком, он голова, – в математике шарит, и отец у него есть. Ага, есть, бывает наездами, только после одного такого наезда Вовчик чуть в петлю не полез. Рахман хоть и брат, но с ним лучше на мирные темы. Заводной, покруче меня. Не-не-не, схлестнуться с ним себе дороже. Да где ему меня понять! Отец его не бросал, погиб геройски. У Митька папаша срок мотает, да и мал Митёк советы давать. Если только с Дим Димычем. Ха, у него ж отец «Богу душу отдал», как дед говорил. Да… дед. Был да сплыл и поминай как звали. А был бы рядом, здесь меня только и видели. И всей этой бодяги не было бы».

Накатил и сдавил горло ком обиды. Больно. Тошно. Прореветься бы, а ни слезинки. Последний раз Богдан плакал, когда отец ушел от него в мороз, в пургу – навсегда. Теперь выходит, что не навсегда. Хотя решать ему – Богдану.

«Остается одно – Михалыч. И поймет, и рассудит, и совет даст. Заметано: как Михалыч скажет, так и будет».

Непонятно, откуда у этого большого, с виду нелепого, нескладного человека такая сила убеждения. Теплый взгляд, тихое одобрительное мычание, улыбка, дружеское объятие тяжелых жилистых рук – и конец невзгодам. Они улетучиваются, как легкие облачка в солнечный день. На месте отчаяния появляется надежда. А там, где только что была обида, – прощение. Мальчишки ходили поговорить с ним «за жизнь», пили чай на луговых травах, которые он сам и собирал, и крепко заваривал в прокопченном алюминиевом чайнике. Возвращались с просветленными лицами.

На улице лил дождь, но Богдана это не остановило. Втянув голову в плечи, он прямиком направился в дворницкую каморку. Дверь оказалась заперта. Света в окнах не было. Богдан все же несколько раз постучал и, сложив ладошки домиком, заглянул в темноту оконного проема. В узкую щель между ситцевыми занавесками мало что можно увидеть. Тяпки, метлы, лопаты с граблями. Для чего их закрывать средь бела дня? Кому они нужны? Странно, обычно дверь дворницкой нараспашку. И надолго Михалыч никогда не отлучался. Хотя могут же у взрослого человека быть свои дела, больница там, магазин или что-то в этом роде.

Недалеко, примерно в четырех шагах от Богдана, что-то зашуршало, он оглянулся и увидел торчащий из травы кошачий хвост. Черный хвост с белым кончиком вздрогнул пару раз и исчез. Богдан подобрался как можно ближе, наклонился, осторожно раздвинул траву и