Долгая дорога - Нуры Байрамов Страница 100

полюбоваться этими весенними днями, чтобы подышать чистым воздухом. Все прекрасное он черпал из книг. Веселый, постоянно поющий юноша, любитель беззаботных прогулок верхом, словно растворился. Он теперь был немногословен, осторожен и задумчив. Казалось, порывы молодости, любовь — все растворилось в книгах. Ни пение птиц, ни веселые озорные игры, которые он еще недавно так любил, больше его не волновали.

Махтумкули читал не только на тюркских языках, но и на фарси и по-арабски. Всю зиму он потратил на изучение этих языков. Ему помогало то, что встречались похожие слова, ведь туркменский язык изобилует арабскими и персидскими корнями. Также ему было полезно общекие со сборщиками налогов и торговыми людьми, говорившими преимущественно на этих языках. Чтение книг Махтумкули находил столь же увлекательным, как путешествие в чужую страну. Особенно был ему хорошо понятен персидский язык, его благозвучию и богатству он удивлялся. Он даже думал, что Аллах создал персидский язык специально для поэзии: «Величие Низами, Навои, Джами, Фирдоуси, Саади, в великом персидском языке, а величие персидского языка — в них».

В один из этих прекрасных дней по оба пронесся слух, что скоро может приехать Дурды-Шахир.

— Дурды-Шахир выехал из Геркеза…

— Дурды-Шахир прибыл в Хаджи-говшан. Он в гостях у Черкез-батыра.

Подобные вести приходили чуть не каждый день. Махтумкули, хотя и слышал об этом, не придавал тому особого значения. «Приедет, так приедет. Он, как поэт, не более значителен, чем мой отец», — думал он. Тем не менее, когда стало известно, что Дурды-Шахир вот-вот въедет в оба, Махтумкули вышел на улицу и пошел к холмам, покрытым буйной весенней порослью. Трава вымахала до пояса, масса цветов, все кругом благоухает.

Махтумкули, наверно, не смог бы сказать, сколько он бродил. Когда он спохватился, уже вечерело, и решил вернуться. По дороге домой он вновь погрузился в задумчивость. Луна то пряталась за облаками, то опять выплывала. Вдруг он услышал веселый смех и понял, что подошел к началу оба.

У юрты Черкез-батыра тростник был свернут, войлочный навес приподнят. Кто-то играл на дутаре и пел. Вокруг юрты собралась толпа, все внимательно слушали. Никто не заметил, как подошел Махтумкули. Закончив петь, Дурды-Шахир большой ладонью смахнул пот со лба. Тут к нему обратился один из слушавших.

— Как вы думаете, Шахир-ага, правду ли говорит наш Карры-мулла, что бывают справедливые ханы и падишахи?

Дурды-Шахир был знаком с сочинениями Карры-муллы, уважал его и считал своим учителем в поэзии. Вопрос дехканина затрагивал некоторые вещи, о которых Карры-мулла писал в своей новой книге «Вагзы-азат». Дурды-Шахир не раз перечитывал ее и не мог согласиться с рядом выводов. О чем он не таясь высказывал самому Карры-мулле. Дурды-Шахир ответил не сразу, после паузы, слова его прозвучали как выстрел.

— Когда хвост ишака вырастет и достанет земли — тогда найдутся справедливые ханы и падишахи, только тогда!

Все стали смеяться, рассмеялся и Махтумкули. Смеялись над выводами его отца, Карры-муллы, но что поделаешь! «Почему же я до сих пор не признавал его?» — думал Махтумкули. Дурды-Шахир казался ему теперь более авторитетным, чем отец. «Выходит, народ не верит в справедливых шахов и ханов. Дурды-Шахир всегда был близок к народу, он знает, что говорит!»

Махтумкули глубоко задумался: два поэта, два взгляда на мир. Оба — служители слова. Одним движут добрые помыслы и желания, другим правдивый взгляд на мир. Такое впечатление, что Дурды-Шахир приехал специально, чтобы поставить перед Махтумкули этот вопрос: «Неужели не бывает добрых, справедливых ханов? Почему? Махтумкули вызвал в памяти некоторых ханов, которых он знал. Вспомнил тех, о которых слышал. И правда: одни бессовестно угнетали людей, другие были кровожадны, третьи изощрялись в коварстве. Одни были сладострастны, другие алчны. «Выходит, такова их сущность. Для сохранения власти ханам нужна сабля. А где сабля — там и слезы, это тоже очевидно. Что делать? Предположим, сделался бы ханом Дурды-Шахир. Ну, бедные люди будут за него. А богатые? Конечно, нет. Одно ясно: Дурды-Шахир прав. Надежда на доброго и справедливого хана бесполезна. Не он один так думает, так думает народ. А народ не ошибается…»

На следующий день Дурды-Шахира принимал Карры-мулла. Махтумкули не отходил от поэта ни на шаг, чтобы не пропустить ни единого слова. Видимо молодой человек расположил к себе Дурды-Шахира, и он взял в руки дутар. Инструментом он владел безупречно, как никто. Чем больше слушал Махтумкули, тем сильнее захватывал его вихрь невеселых мыслей, тем глубже он вникал в суть происходивших печальных событий. Перед его глазами проносились песчаные дюны, горные хребты, потрескавшиеся от отсутствия влаги такыры, утопающие в цветах долины, степи со стадами овец и ягнят. Потом, вдруг, солнце затягивает тучи, раздается плач детей, женщин… Дурды-Шахир все ниже нагибает голову к голоснику, будто все, о чем рассказывает мелодия, происходит внутри дутара, и он пытается лучше разглядеть это. Мелодия привела Махтумкули в такой мир, из которого до сих пор не было выхода. Этот мир был туркменской жизнью, он был переполнен печалью и отчаянием. В его мраке еще не мерцала ни одна звезда.

— Дурды-ага, — заговорил Махтумкули, когда Дурды-Шахир перестал играть, — я не вижу выхода.

— Выхода? Сынок, я и сам не вижу выхода.

Махтумкули погрузился в тяжелые, думы. Что творится в мире! Значит, необходима была эта встреча с Дурды-Шахиром, чтобы Махтумкули задумался о тяжкой участи туркмен. Только где искать выход? В книгах? В книгах, которые Махтумкули читал до сих пор, подобных мыслей не было. Или нужно об этом говорить с людьми? Или обучить грамоте всех туркмен и подумать об образовании для всех?

— Сынок, — сказал Дурды-Шахир после продолжительной паузы. — Ты все спрашиваешь, где же выход… Ты его сам и найдешь.

Эти двое поняли друг друга. У них у обоих болели сердца за судьбу народа.

«Можно ли стихами и песнями развеять мглу над этим миром?» — задавал себе вопрос Махтумкули. И сам же пытался на него ответить. «Несправедливость угнетает не только людей, но и поэзию. В плену не только человек, но и слово. Я должен освободить от плена слово! Слово будет моим оружием, вначале пленное, оно станет свободным! В стихах родится правда. Не сегодня, так завтра появится поэт с могучим словом правды и голос его услышат все!»

Ему вспомнился тяжелый вздох отца. Ни слова он не сказал ни Махтумкули, ни Дурды-Шахиру. Когда-то Карры-мулла говорил:

«Падишах — украшение земли».

«Милость падишаха — милость Аллаха, гнев падишаха — гнев божий».

«Падишах — посланник Аллаха».

«Терпи, все от бога».

Теперь отец сдвинул брови и поджал губы. Махтумкули понял, о