Всем выйти из кадра! - Лилия Владимировна Волкова Страница 10

Каждый раз по пути домой он обещал себе: сегодня я всё сделаю, сегодня обязательно, сегодня точно наверстаю! И в тот день, который он стал называть «днём барабанов», Матвей был полон решимости: никаких видеороликов и игр, никакой хандры и тоски, а только учиться, учиться и учиться!

Подходя к подъезду, он вздрогнул: на Крышке на полную мощность врубили какой-то унылый рэп. Слов было не разобрать, одно только бормотание и примитивное бум-бум-бум, от которого становилось тошно и начинало зудеть внутри черепа.

Обычно мимо Крышки Матвей проходил быстрым шагом, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Если бы только можно было хоть как-то её обойти! Но попасть домой, не увидев хотя бы издалека торчащий из земли люк, было невозможно – разве что влезать в свою комнату через окно (он, может, так бы и делал, если б не третий этаж).

Мерзкое бумканье колотилось в голове ещё час после того, как Матвей вернулся домой, и у него не сразу получилось вспомнить ритм, который звучал в нём весь день. После ужина, уже в своей комнате, он расчистил место на столе, положил на него ладони, задумался на секунду. Тук-тук, тук-тук. Бум, тук-тук! Бум, тук-тук, бум!

Стол звучал негромко, но весело. Отбивать ритм вообще можно на чём угодно, всё вокруг – немного барабан, даже человек. Как дотронешься – так он и отзовётся. Мама при встрече провела пальцами по его голове, заглянула в глаза, спросила, как дела, – чуть слышная мелкая дробь. Папа непонятно пошутил и чрезмерно восхитился его трудовыми подвигами – сбивчивые, полусмазанные касания без очевидного ритма. Илья заглянул в комнату, спросил, как дела с учёбой, на ответ «нормально» отозвался ехидным «ну-ну, смотри мне» – ритмичный бой с ускоряющимся темпом, от которого по спине ползут мурашки.

А ещё – Дина, разговоры с которой откликались в Матвее таким затейливым ритмом, что ни один Эндрю не смог бы повторить.

И Димка. Который всё ещё молчал. Ни слова, ни стука, ни касания – вообще ничего.

– Слышь, Димон? – сказал Матвей бородатому дядьке в учебнике истории. – Хорошо тебе там? Нормально, да? Ну и фиг с тобой. Обойдусь. У меня теперь новая жизнь, новые друзья – взрослые люди, которые занимаются серьёзным делом. Я тебе не нужен – и ты мне, значит, тоже. Выйди из кадра, Димон. Выйди!

Глава 4. Коза

От человека, особенно от того, которого считают недостаточно взрослым, всё время чего-то ждут. Причём каждый своего. Мама – здоровья, хорошего аппетита и понимания, скольким она ради тебя пожертвовала. Папа – послушания и целеустремлённости (твою цель он, скорее всего, выберет за тебя). Братья и сёстры ждут, что ты будешь удобным, лучше всего – незаметным. А если ты младший, то старшему брату придётся стать ещё одним родителем, эдаким «папой лайт», и он тебя за это возненавидит.

А ещё есть учителя, тренеры в спортивных секциях, педагоги в художественных и музыкальных школах, соседи, продавцы, полицейские, бабушки у подъездов, просто прохожие. И все требуют, чтобы ты был хорошим, только под «хорошим» каждый понимает своё. Козе в этом смысле гораздо легче…

Какая только чушь не лезет в голову, пока стоишь на крыльце телецентра и тупо ждёшь гостей. А вот, кажется, подъехали. Из микроавтобуса со стороны водителя вышел мужчина, с пассажирского места – худая высокая женщина. Подошли к машине сзади, мужчина открыл дверь, достал откуда-то из глубины доску с набитыми на неё поперёк брусками, аккуратно уложил: один конец на машину, другой – на мокрый тротуар. Женщина что-то сказала (далеко, слов не разобрать), и в проёме двери появилась коза. Самая обычная, рогатая, белая с серыми пятнами, на шее – завязанный пышным узлом красный бант, из-за которого коза стала похожа на художника, как их рисуют в детских книгах. Не хватало только берета на голове и палитры в руках, то есть в передних ногах.

Октябрь в этом году выдался мрачным, дождливым; сегодня резко похолодало и выпал снег. Правда, через пару часов он растаял, оставив на дорогах чёрные жирные лужи. Матвей стоял на крыльце уже довольно давно и успел подмёрзнуть, но козе, понятное дело, на это было наплевать. Она не торопилась: спускалась осторожно, ставя ноги словно по ниточке. Так ходят манекенщицы, но коза больше напоминала девчонку, впервые надевшую высокие каблуки.

Ей было страшно. Дрессировщица (дрессировщицы коз вообще бывают?) уговаривала её побыстрее спускаться и поживее идти к подъезду, но коза упиралась, мотала рогатой головой, таращилась на проходящих мимо людей, а один раз подпрыгнула, как мячик, всеми четырьмя ногами сразу, испугавшись сирены проезжавшей скорой.

Когда Матвей уже окончательно продрог (и чего он куртку не надел, идиот?), козу наконец завели в предбанник – застеклённое помещение, где стояла охрана и проверяла пропуска. Там пугливая животина немного успокоилась: стояла себе, вертела башкой и молчала. Когда все формальности были улажены и Матвей приглашающе махнул рукой Елене (так звали дрессировщицу) – дескать, берите свою подопечную и проходите, женщина вдруг побледнела и пробормотала: «Люсенька, что же ты делаешь?» Матвей резко развернулся. Люсенька, немного присев задними ногами, писала почти на ногу охранника, невозмутимо глядя в глаза Матвею прямоугольными зрачками.

На то, чтобы успокоить Елену и извиниться перед охранником, ушло минуты три; около десяти – на поиски уборщицы; ещё какое-то время – на уговоры Люсеньки, никак не желающей заходить внутрь. По пути в гримёрку Елена многословно объясняла, какая Люсенька чувствительная, как она нервничает перед выступлением. «Да ещё и замёрзла по пути, наверное. Вы простите нас, Матвей, мы больше так не будем!» – Елена гладила козу по голове и поправляла бант, который слегка растрепался. Люсенька тоже выглядела виноватой. И наверняка по-прежнему сильно переживала, поэтому в гримёрке налила ещё одну лужу.

Грим Елене накладывали долго: она вся