И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен Страница 98

Рин со страхом вглядывался в экран, где речь шла и об отравлениях таллием.

Жертв было множество. Складывалось впечатление, что любому противнику режима или члену оппозиционного Иракского национального конгресса следовало проявлять предельную бдительность при выборе еды и питья. В январе 1995 года в Шаклаве отравили шейха Фейсала аш-Шаалана и Абд аль-Амира Шахина. В декабре того же года там же отравили торговца Сафу аль-Баттата. Имелись многочисленные сведения о подобных случаях на юге Ирака в 1994 году. Число пострадавших росло лавинообразно. Этот метод применялся настолько систематически, что некоторые врачи — и среди них курд Али Ясин Мохамед Карим — стали признанными специалистами по спасению членов Иракского национального конгресса (ИНК)[53], пострадавших от действия таллия.

Значит, надежда на излечение была, ведь в одном только Ираке врачи успели накопить огромный опыт. Сегодня во всем мире этот метод применялся для выведения тяжелых металлов из организма, а некоторые кардиологи даже рекомендовали его в качестве профилактики пациентам перед шунтированием. Но процедура стоила огромных денег. Безумных денег. Об этом прискорбном факте Петер предпочел промолчать.

Рин указал на соседнее окно на мониторе: — Смотри! Об этой дряни даже фильм сняли — «Справочник молодого отравителя». — Он растерянно покачал головой. — Совсем свежая британская картина. Странно, что я ничего о ней не слышал. — Его забила дрожь, он начал сползать со стула, и Петер его понимал. Все происходящее казалось диким, абсурдным и отвратительным. Он схватил брата за запястье и помог ему подняться.

Лишь минутку спустя Рин смог выдавить из себя то, что его действительно заботило: — Как думаешь, волосы после этого перестанут выпадать?

«Надо же! — подумал Петер. — Хороший знак: если человек в пучине несчастий сохраняет такую трогательную суетность, значит, он еще поборется!»

Оставшуюся часть дня Петер провел, принимая рекомендованного врача и изредка забываясь сном прямо за письменным столом. Когда под вечер доктор наконец снял капельницу, Петер застал брата в комнате напротив гостиной Мари. В полутемной спальне Рин лежал, свернувшись калачиком и прикрыв лицо рукой. Когда он убрал предплечье, его взгляд показался спокойным и ясным.

— Ну что, волосы вернутся? — спросил Петер.

Рин обреченно пожал плечами. Вряд ли. — Мне больше нельзя принимать эту гадость, Петер, ты понимаешь?

Петер кивнул: — Конечно. Тебе и матери лучше пока не выходить из квартиры. Будем следить, чтобы в дом не проник никто посторонний. Не знаю, сколько это продлится, но пока оставайтесь здесь.

— Не волнуйся, я никуда не уйду.

— Врач еще придет?

Рин кивнул.

В этот момент Мари принялась звать Петера. Несмотря на всю серьезность положения, она не терпела, когда внимание сына доставалось кому-то другому. Третий этаж был ее безраздельной территорией, и она имела на него исключительные права — во всяком случае, пока жива. Так уж устроены больные люди: их капризы и ревность со временем только обостряются.

— Госпожа Йонк позаботилась о том, чтобы у матери было все необходимое на вечер? — спросил Петер.

Рин поморщился. То ли от боли, то ли от раздражения. А может, просто от глубокой печали.

Мари еще какое-то время продолжала кричать, но Петер прошел мимо ее двери.

К девяти вечера в доме наконец все стихло. И Рин, и Мари уснули мертвым сном, уступив своим недугам, и Петер искренне им позавидовал. Сам он нормально не спал уже больше полутора суток.

На душе было неспокойно: мобильный телефон слишком долго молчал. Когда глубокой ночью под среду он наконец без сил рухнул на кровать, сон его был чутким и тревожным. Он то и дело просыпался, пытаясь сквозь пелену дремы понять, что лишает его покоя. Несколько раз ему являлось лицо Никки. Но не то юное, гладкое личико, полное задора и упрямства, какое было у нее на самом деле, а встревоженное, покрытое испариной лицо взрослой женщины, исполненное мудрости и глубокой думы.

От резкого телефонного звонка он подскочил на кровати, едва не скатившись на пол. Опираясь на локти, он ошалело огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, где находится. — Да! — хрипло выговорил он. Он взглянул на часы и обомлел: было три часа дня. За окном вовсю светило солнце. Оказалось, он проспал всю ночь и большую часть следующего дня.

Голос Никки мгновенно развеял остатки сна. Все было настолько реальным, что ему почудился даже ее запах.

Они не общались уже несколько дней. Он попытался собраться с мыслями. Сегодня среда, а они не разговаривали с самого понедельника, когда он был в Копенгагене. Петер почувствовал огромное облегчение, хотя вслух произнес совсем другое: — Мне казалось, мы договорились, что ты не будешь звонить мне домой.

Она не стала оправдываться, лишь объяснила, что много раз пыталась дозвониться на его мобильный, но безуспешно. В трубке кто-то дышал, слышались какие-то шорохи, но никто не отвечал.

Петер потянулся к лежавшему на прикроватной тумбочке телефону и включил его. Экран загорелся ярко-зеленым светом. Индикатор батареи показывал полный заряд. Это было крайне тревожно, как и новость о том, откуда именно она звонит. Надо же было выбрать такое место — дом Марка де Виреса. Петер попытался возразить, но она его не слушала. И он стал слушать сам.

События последних четырех дней оказались ошеломляющими и опасными. Никки столкнулась с Маттейсом Бергфельдом прямо в офисе «М-Консалт» — новость куда более тревожная, чем сам факт ее появления там. Она успела отвернуться, так что Маттейс ее не узнал, и никто в офисе не догадывался, кто она такая. Это было хорошо.

Она говорила взахлеб, торопясь обо всем рассказать. О своей безумной диверсии в доме де Виреса, об устройстве няней к мальчику по имени Деннис, о Бо-де-Провансе, Шираке, Саддаме Хусейне и брате де Виреса — Констанде де Вере, который когда-то помогал Саддаму, а теперь томился в заложниках. Ей нужно было выложить все до прихода хозяина дома.

Ее смелость поразила его, но хвалить ее он не стал — это лишь подтолкнуло бы ее к новым безрассудствам. Вместо этого он строго-настрого запретил ей звонить ему домой и на работу, и она поклялась этого не делать. Мысль о возможной прослушке пугала его. Если это так, скрывать им на данный момент было уже почти нечего.

Затем он пообещал выяснить, почему его мобильный не принимал звонки, и она повесила трубку.

Мысли о Никки Ландсаат не давали ему покоя, отзываясь в теле