Другое Я - Франк Тилье Страница 43

Вот, думаю, теперь твоя очередь сыграть роль похищённой. Ты же понимаешь, что за это меня могут посадить, так что теперь это дело только между нами. Никто не знает об орациллине, и никто никогда не узнает, если ты скажешь мне, кто была эта девчонка. Это сделка на условиях.

— Идите на хрен!

Вик зажал нос и обнаружил, что у него течёт кровь.

— Хорошо. Я закрою эту гребаную дверь и буду ждать прямо за ней два часа. Если ты не назовёшь мне имя, я уйду и оставлю тебя здесь умирать.

— Вы не оставите меня умирать. Вы не посмеете.

— Это ещё посмотрим…

Он закрыл дверь и повернул ручку замка, погрузив комнату в темноту. Четыре секунды спустя он услышал удары по створке и крики ярости. Через несколько минут крики стихли. Вик сел там, прислонившись спиной к перегородке, прижав платок к носу, но женщина не сдалась, потому что была из того дерева, которое выдерживает самые суровые испытания. Спустя два бесконечных часа он встал.

— Пойду я. Выкладывай, черт возьми!

Ничего. Он отодвинул мебель от камеры и развернулся, оставив её в темноте. Он услышал, как она в последний раз закричала. Чтобы набраться смелости уйти, он подумал о Меропе.

Снаружи отдаленные деревенские колокола звонили весёлой мелодией. Возможно, там отмечали одну из первых весенних свадеб. Под эти звуки Вик вскочил в машину и рванул прочь на полной скорости.

30

Мальчик сжимал руку отца крепче, чем обычно. Погода была приятной для конца апрельского дня: солнечные лучи озаряли молодые листья на деревьях. Под дуновением легкого ветерка на серых камнях танцевали мимолетные узоры.

— Еще далеко, папа?

— Нет, мой малыш, — ответил Вадим. — Это сразу за поворотом, вон там.

Вадим впервые привел его на кладбище, и взгляд Томаса блуждал от одной аллеи к другой, с любопытством впиваясь во всё вокруг. Могилы выстраивались в ряд, словно молчаливые стражи: одни были украшены свежими цветами, другие — давно забыты. Он никогда не мог себе представить, что смерть может напоминать такой сад.

Наконец они остановились перед светлым, почти белым камнем. Томас отпустил руку отца и осторожно подошёл ближе. Там было выгравировано имя его матери золотыми буквами, сверкающими в свете. - Элизабет Лагранж, 1980–2016.

— Как она нас видит? — спросил мальчик.

— Она видит тебя, когда ты думаешь о ней. Не своими глазами, а всей той любовью, которую она оставила в тебе. Понимаешь?

Томас кивнул. Наверное, он понял лишь наполовину, зато прочувствовал полностью.

— Мама тебе больше не любила?

Вадим присел рядом с ним. Резким движением он отбросил камешки, завалившиеся на надгробие.

— Скажем так, она уже не любила меня так, как раньше. Знаешь, иногда взрослые не могут больше жить вместе, и им нужно разойтись, чтобы и дальше быть счастливыми. Самое главное — это то, что она любила тебя, как и раньше, так же сильно. Это то, что никогда не изменится.

С этими словами он взял его за обе руки.

— Может, ты и не помнишь, но есть одна штука, которую твоя мама обожала делать с тобой, когда ты был совсем маленьким. Она клала свои руки на твои, вот так, а потом мягко, очень мягко сжимала их, потому что у неё была настоящая сила в пальцах. Твои ручки тогда полностью исчезали в её кулачках, и вы оба смеялись. Думаю, она и сейчас, наверное, смеётся, глядя, как мы делаем то же самое… Если ты прислушаешься, то, наверное, услышишь её.

Ребёнок уставился на могилу, его большие голубые глаза сияли.

— Я ничего не слышу.

Вадим выпрямился и указал на водоразборную колонку в конце аллеи.

— Попробуем в другой раз, ничего страшного. Давай, надо немного прибраться, прежде чем положить букет и твой подарок. Наполнишь бутылку из крана вон там? Будь осторожен, чтобы не облить себя.

Мальчик с полной самоотдачей приступил к делу. Вадим как мог подготовил его к этому визиту, к этой холодной встрече лицом к лицу с пустотой. Ему же ещё не было и семи лет, чёрт возьми, ни одному ребёнку не пришлось бы поздравлять маму с днём рождения таким образом. Его взгляд устремился на гранитные стены, расположенные за кладбищем. Он уже не мог смотреть на них. Они убили его бывшую жену. В те времена, когда он и Элизабет были женаты, она часто упрекала его в опасности его работы. - Однажды в эту дверь постучат, чтобы сообщить мне о трагедии. - Она оказалась права. В дверь действительно позвонили, только открыл её он сам. Судьба жестоко перераспределила карты.

Он убрал старые глиняные горшки, после чего собрал листья и ветки, не выдержавшие зимы. Теперь наступали лучшие дни. Однако для Вадима они оставались мрачными. Эта женщина все еще была где-то рядом, словно ожог в глубине его живота. К тому же с момента их болезненного развода он так и не смог полюбить ни одну другую. Да и жизнь малыша была такой тяжёлой: он разрывался между няней, школой и отцом, поглощённым работой. И зачем всё это? Чтобы закончить здесь, между четырьмя досками?

— Убирай сам, — сказал он Томасу, который вернулся. — Налей воду на следы от горшков, а потом протри скребком.

Пока Томас усердно трудился, Вадим с нежностью наблюдал за ним. Его сын унаследовал от матери деликатность, тот уникальный способ, которым она заботилась о вещах и людях. Её конек заключался в том, чтобы заботиться о других. Помогать им почувствовать себя лучше, восстановиться физически и морально. Их работа, безусловно, также сыграли свою роль в их расставании. До того как они решили развестись, они почти не виделись.

Он поставил красные розы в вазу. Элизабет сегодня исполнилось бы тридцать семь лет. Его сын достал маленького оловянного солдатика, которого он вытащил из своей коллекции, и свой рисунок. На нём был изображён семейный портрет: трое улыбающихся человечков под большим жёлтым солнцем. Его мать на рисунке была с ангельскими крыльями. Его отец, с огромными ушами.

— Думаешь, ей это понравится? — прошептал он.

— Я в этом уверен. Прижми его своим солдатиком, чтобы он не улетел…

Томас поискал лучшее место. Когда он закончил всё расставлять, поднял глаза и с удивлением воскликнул:

— Вик!

Вик стоял в нескольких метрах от них с букетом гвоздик в руке. Он провел пальцами по волосам мальчика, прижавшегося к нему. Вадим