Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 32

Он бросился к распахнутой двери, чтобы начать все заново, но «Жигули» уже провалились. Остались за кадром пронзительные глаза Алены. За спиной скрипели тормоза — останавливались какие-то машины. Он бросился к обрыву, чуть не загремел с кручи. Потрясенно смотрел на это безумие. Обрыв не был вертикальным — всегда существует какой-то склон. Крутой, разнородный, с каменными террасами, обросшими кустарником.

Какое-то время машина съезжала задом наперед, уперлась в уступ, ее развернуло, покатилась дальше, от нее отваливались дверцы, элементы кузова, что-то еще. На завершающем участке она рухнула на широкую террасу — не задержалась, перевалилась через край, упала на крышу. Бешено вращалась колесная пара. Другую перекосило и заклинило…

Вой рвался из груди. Он бросился вниз, ни минуты не раздумывая. Скользил на пятках, за что-то зацепился, тоже начал переворачиваться, схватился за сухой корень, торчащий из откоса. Дальше спускался, как лыжник с горы, приседал на корточки, катился на пятой точке. Камни летели следом, сыпалась глина за воротник. Верест задыхался, пару раз срывался, катился бревном, отбивая бока. Тряхнуло на «трамплине», спрыгнул вниз — весь помятый, но целый, побежал к упавшей машине, рухнул перед ней на колени.

«Жигули» превратились в груду смятого металла, колеса уже не вращались. Из пробитого бензобака вытекало горючее. В районе двигателя чувствовалась гарь. О чем он думал меньше всего — так это об опасности. Встал на колени, стал вползать в салон, до упора сплющившись. Алену не выбросило из машины — держала застрявшая нога. Верест кряхтел, изворачивался, вытаскивая зажатое тело. Девушка не подавала признаков жизни. Безвольно свесилась голова. Щиколотку зажало между педалями, он рвал их, пытался развести. Что-то хрустнуло, нога освободилась. Он поступательно вытаскивал тело, поддерживал свисающую голову. Положил на траву, сделал передышку.

Конечности отнимались. Спохватился: некогда тут вылеживаться! Взял Алену на руки, понес подальше от машины. Ноги заплетались. Не было больше сил ее держать. Положил на землю, прикрыл собой, расставил руки, словно чувствовал, что сейчас произойдет…

Рвануло с оглушительным треском! Сноп пламени взметнулся в небо и сразу угас. Взрывная волна ударила по пяткам, обожгла затылок. Кажется, он потерял сознание, но быстро очнулся. Машина горела, огонь жадно пожирал обшивку.

Алена не шевелилась, голова была откинута, глаза закрыты. Он прижал ухо к ее груди. Жива! Не может быть! Прослушивалось глухое неравномерное биение. Каждая минута на счету! Он поднялся, стал озираться. В глазах рябило, картина расплывалась. Тянулся ввысь обрывистый склон. Где-то наверху была дорога. Цивилизация под обрывом не кончалась, виднелись крыши, извилисто загибался проселок.

Наверху перекликались люди. Были же в стране неравнодушные граждане! Несколько человек уже спускались вниз, кто-то кричал, что здесь недалеко медпункт, у них должна быть машина.

— Помогите девушке… — пробормотал Верест, из последних сил удерживаясь на ногах. — Богом заклинаю, помогите…

Смутно помнилось, как подъехала старая «буханка» с красной полосой. Он помогал уложить Алену на носилки. Вернее, думал, что помогает, но только путался под ногами. Санитары заволокли в машину и его. Конечно, он должен быть рядом! А вот как его вытаскивали по прибытии в больницу, совершенно не помнил. Потом хрипел, что эта пациентка крайне важна, что нужно все делать немедленно, грозил какими-то карами. Медики и без него все понимали, им было до лампочки, в каком ведомстве трудятся эти люди.

Алену увезли на каталке готовить к операции. Его самого взяли под руки и отвели в процедурную, там медсестра долго обрабатывала порезы и участливо осведомлялась, где болит. Болело везде, но какое им дело? Разве не видно, что у человека здоровья через край! Кружилась голова, он сидел на лавочке, широко расставив ноги, курил сигарету за сигаретой. Сообщение о случившемся, видимо, пошло — прибыл полковник Свиридов, ходил по врачам, задавал майору глупые вопросы.

Прибыли капитаны Фещенко и Кондратьев, оба бледные как мел, с укором поглядели на Вереста. Он и без них знал, что во всем виноват! Мелькал Тимаков, мялся, как бедный родственник, вздыхал. Сновал по коридору трясущийся мужчина — лет тридцати пяти, с какой-то кукольной физиономией, в очках. Он вел себя крайне нервно, что-то беззвучно шептал, словно молился. Видимо, законный супруг Алены Куприяновой — главная ошибка молодости, от которой она и сейчас не могла отвязаться.

Вышел врач, проводивший операцию, — в годах, уставший. Уже по лицу было видно, что ничего хорошего не произошло. Сорвался с высокого старта муж-очкарик, затрясся как осиновый лист. Верест тоже подошел — ноги подло подгибались.

— Ваша супруга жива, — севшим голосом сообщил хирург. — На этом, извините, хорошие новости исчерпываются. Мы сделали все, что могли, сама операция прошла успешно. Но пациентка получила серьезные повреждения. Порвана селезенка, множественные переломы, в том числе грудной клетки, костные обломки повредили легкие и почки. Мы заштопали ее буквально по кусочкам. Повторяю, мы сделали все возможное. Пациентка в глубокой коме. Очнется или нет — неизвестно. Мне очень жаль, хотелось бы дать вам надежду, но прогнозы крайне неблагоприятны. Потеряно много крови, повреждено до восьмидесяти процентов внутренних органов. Высока вероятность летального исхода в ближайшие двадцать четыре часа. Если этого не произойдет, больная будет и дальше находиться в коме. Как долго — никто не скажет. Неделю, месяц, год. Давать прогнозы — весьма неблагодарное занятие. Давайте надеяться на лучшее.

Позднее посетителей пустили в палату. Входили на цыпочках, как будто могли кого-то разбудить, в казенных белых халатах. Алена лежала, укрытая одеялом, в окружении работающих приборов. Лицо пострадало в меньшей степени, обошлось парой лейкопластырей. Оно заострилось до предела, кожа истончилась, покрылась синевой. Супруг сидел на стуле рядом с женой, искал ее руку под одеялом, глотал слезы, безотрывно смотрел ей в глаза, и от этого делалось совсем тошно.

Олег сбросил с хвоста всех сочувствующих и осуждающих, слонялся, как призрак, по больничному садику. Листья почти не осыпались, но почему так много сухой листвы валялось под деревьями? Он ничего не замечал, сердце обливалось кровью. Снова сидел в больничном коридоре, боялся скверных новостей, но уйти не мог.

Скверных новостей пока не поступало. Иногда мелькал муж — от одного его вида начинало трясти. Работник из майора в этот день был, мягко говоря, никудышный. Коллеги догадывались, что с ним происходит. Украдкой переглядывались: когда успели? Неважно когда, дурное дело нехитрое!

Голова не работала. Да