Уж на красной сковородке - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 19

Это не касалось следствия. Доходило долго, через неверие, неприятие. Смотреть на это было тяжело. Буров отвернулся, изучал настенный календарь с ВИА «Красные маки». Женские глаза наполнились слезами, забила дрожь. Сморщилось и подурнело лицо. Приходилось ждать, говорить какие-то дежурные слова. В подобном состоянии люди обычно не фонтанируют полезной информацией.

— Вспомните пациента из закрытого блока — его выписали пару дней назад. Доктор Латышевский проводил операцию по коррекции внешности. Нас интересует, как выглядел этот человек до и после хирургического вмешательства. Дело под контролем КГБ — об этом вас известил Латышевский, верно? Посмотрите на этого человека — узнаёте его? И давайте без запирательств, Светлана Игоревна. Сергею Николаевичу уже не поможешь. Вы не могли его не видеть.

— Да, этому человеку Сергей Николаевич проводил операцию, — прошептала Арефьева. — Так он выглядел до операции…

Ну слава богу, хоть с этим разобрались! Дальше было сложнее. Пациент попался молчаливый, прятал лицо. Подписку о неразглашении Светлана Игоревна подмахнула, особо не вчитываясь в текст. Странно, что предоставил ее на подпись сам доктор. Ни одного сотрудника Комитета медсестра не видела. Но мало ли что. Она не любопытная, болтать не в ее правилах.

— Мы предоставим вам защиту, — обещал Верест. — Но и вы нам помогите, Светлана Игоревна. Вспоминайте все, что связано с этим делом.

Она и рада была помочь, но доктор Латышевский все обставил хитро. Он лично опекал пациента, делал уколы, наблюдал за состоянием. Медсестра присутствовала во время операции, выполняя привычную работу, но только то, что не мог делать сам врач по причине отсутствия другой пары рук. Голова пациента была обмотана бинтами, работал доктор фрагментарно, освобождая лишь необходимые в данный момент участки. Пациент находился под глубоким наркозом. Анестезию доктор тоже делал лично. Арефьева следила за показаниями приборов, накладывала швы, но при этом почти не представляла, как будет выглядеть пациент. Да, кое-что она видела, но вряд ли это удовлетворит товарищей. После операции, которую провели сравнительно быстро, пациент находился в клинике около двух недель. Голова по-прежнему была забинтована. Швы и повязку снимал Латышевский — медсестре не доверил. Как он вывез пациента, Арефьева даже не видела. Позднее доктор сообщил, что завершать реабилитацию пациент будет в другом месте. А ей лучше забыть обо всем, что она видела.

— По мере работы с пациентом доктор нервничал?

— Да, очень, — призналась медсестра. — Я никогда не видела его таким взволнованным. Но Сергей Николаевич настоящий профессионал, у него всегда ясный ум и твердая рука. Были… — И вновь по щекам потекли слезы. — Я не придала этому значения, решила, что всему виной ответственный заказ.

— То есть вас ничего не смутило. Понятно, Светлана Игоревна. Опишите пациента — после операции, разумеется.

— Даже не знаю… — Она закрыла глаза: видимо, для лучшей работы памяти. — Сергей Николаевич исправлял разрез глаз, сделал ринопластику — усилил хрящевую часть, отчего нос стал массивнее и приобрел этакую благородную горбинку. Он трудился довольно долго, насколько я могу судить, корректировал практически все — форму подбородка, скулы, ушные раковины… Боюсь, что в итоге получился совсем другой человек.

— Можете составить фоторобот?

— Простите, что?

— Описать человека, каким вы его запомнили. А наш художник с ваших слов составит портрет.

— Не знаю, товарищ… Не думаю, что вас устроит результат… — Она словно испугалась.

— И все же попытайтесь. Вам придется проехать с нами. Много времени это не отнимет. Попутно мы решим, как обеспечить вашу безопасность. Да, еще один вопрос, Светлана Игоревна. Хотелось бы получить ответ прямо сейчас. Меняется ли голос человека после ринопластики?

— Не существует однозначного ответа, — медсестра как-то приободрилась. — Нельзя предсказать, изменится ли голос пациента. Это зависит от многих факторов. Сужается просвет в носовых ходах, и может развиться ринофония… проще говоря, гнусавость. Иначе начинают работать мышцы мягкого нёба. От этого меняется специфическое звучание голоса. Меняется площадь поверхности полости носа — это ведет к изменению поглощения звука, что влияет на амплитуду и скорость звуковых колебаний. Отекает слизистая оболочка, и голос звучит по-другому — правда, временно…

Верест вздохнул:

— Благодарю за консультацию. Ну что ж, собирайтесь, Светлана Игоревна.

Составленный медсестрой фоторобот выглядел странно. Он мог принадлежать половине мужского населения страны в возрасте от сорока до пятидесяти. Безликий расплывчатый субъект — такой наденет очки или, скажем, парик и просто растворится в массе населения. Такое ощущение, что Светлана Игоревна диктовала художнику с потолка. С листа бумаги взирало что-то невразумительное, некий собирательный образ. В нем было что-то и от «классического» Зубова — впрочем, еле уловимо.

— Знаете, я передумала, — заявила Арефьева. — Не надо меня охранять. У вас есть другие, более важные дела. Я возьму отгулы — их скопилось предостаточно — и поеду к сестре в Красногорск. У нее свой дом и большая злая собака. Надеюсь, в ближайшее время вы поймаете своего преступника.

Возражений не поступило. На полноценную стражу, гарантирующую безопасность, Светлана Игоревна все равно не наработала. Ради приличия за ней последили, попутно страхуя. Теоретически она могла сговориться с Зубовым, а нападение у почтовых ящиков — лишь для красоты картинки. Но только зря потеряли время. Светлана Игоревна ни с кем не контактировала. Добралась до дома, заперлась. Видно, из квартиры звонила на работу. Вышла, уже преображенная, со спортивной сумкой на плече, заспешила на остановку общественного транспорта. Часто оглядывалась, шарахалась от встречных — в чем не было ничего неестественного.

Сотрудник проводил фигурантку до Красногорска, где вдоволь насладился видами городка, присоседившегося к Москве, оценил габариты частного дома и даже норов немецкой овчарки — собачка, возможно, и не злая, но с расшатанными нервами.

Майор погружался в какое-то безвылазное оцепенение, по десять раз прокручивал в голове одно и то же. Кого искать? Приказ о поимке Зубова не отменяли. Увильнуть от доклада генералу Неделину не удалось. Виктор Афанасьевич выслушал с плотно сжатыми губами, уставился с выражением: что за научная фантастика? Александр Беляев, Алексей Толстой и Кир Булычев в одном флаконе? Навыдумывали всякой глупости, лишь бы не работать!

— Это не художественный вымысел, товарищ генерал-майор, — подытожил Верест, — а горькая правда жизни. Нынче медицина может и не такое.

— Медицина? — процедил Неделин. — Да это не медицина, а вредительство чистой воды… Уйди, Верест, прошу тебя. Через час явишься с планом оперативно-разыскных работ. Довели до греха, называется. Это цирк какой-то, черт знает что и сбоку бантик!

— Последняя просьба, Виктор Афанасьевич, — вздохнул Верест. — Нам нужно плотно поработать в клинике. Желательно, чтобы коллеги из ПГУ не путались под ногами и не чинили препятствий. Помогите решить вопрос.

— Верест, я кому сказал уйти? — генерал смотрел пронзительно, как коршун на