Осень возмездия - Андреас Грубер Страница 39

Раздался зуммер, замок щёлкнул, и Эвелин прошла через палисадник к крыльцу. За матовым стеклом угадывался крупный силуэт. Дверь открылась.

На Константине были дизайнерские джинсы, чёрный ремень с серебряной пряжкой и белая рубашка с вышитой монограммой — RoKo. Рукава закатаны, предплечья со светлыми волосками покрыты бронзовым загаром. С виду — сама невинность, воды не замутит.

Эвелин вошла.

— Я думала, вы живёте один. Дом не великоват для одного человека?

Константин улыбнулся.

— Не желаете переехать?

— Нет, я…

— Забудьте, я пошутил! — Он принял у неё пальто и провёл в прихожую. — На первом этаже у меня клиника, — пояснил он, указывая в длинный коридор с дверями по обе стороны. — Помимо работы в больнице, я принимаю здесь как хирург. Мелкие вмешательства.

— Вросшие ногти и гастроскопия? — поддразнила она.

Он остался серьёзен.

— Скорее уколы ботокса и хрящевые филлеры.

— Вот как? Пластический хирург?

— Разумеется. Иначе разве я мог бы позволить себе такую роскошь?

Боже, какая скромность. Эвелин некстати вспомнила про кредит за свою тесную контору в первом районе, который ей предстояло выплачивать ещё лет десять.

— К тому же я живу здесь не один. — Дойдя до конца коридора, он указал на стеклянную шахту лифта с прозрачной кабиной, над которой свисали стальные тросы.

Сам, однако, направился по лестнице рядом — наверх. Эвелин последовала за ним.

— На втором этаже живёт моя мать, — пояснил он. — Она уже спит. Но можете не понижать голос — спит она крепко. Этот дом проектировал для меня знакомый архитектор. С лифтом посередине. Много лет назад мать попала в тяжёлую аварию на воде и с тех пор прикована к инвалидному креслу.

— Авария? Мне очень жаль.

— Это случилось во время отдыха на яхте в Хорватии.

История показалась Эвелин слегка зловещей.

— А этот дом не напоминает вашей матери яхту?

— Наверное, напомнил бы, но мать его не покидает и снаружи почти не видит — разве что летом, когда выезжает в сад. Ей семьдесят пять. За ней ухаживает сиделка.

Они поднялись на третий этаж. Лестница уходила ещё выше, но Константин ввёл её в комнату на этой площадке, где пахло свеженатёртым паркетом.

Он распахнул матовую стеклянную дверь.

— Здесь гостиная, а наверху моя спальня. Летом тут адская жара, поэтому весь дом с кондиционерами. Прошу, садитесь.

Эвелин огляделась. Гостиная походила на каюту роскошной яхты. По стенам — чучела рыб и старинные штурвалы, фотографии в рамках с морской рыбалки. А вот снимков с рафтинга нигде не было видно. Да и откуда им взяться?

На резном деревянном столике лежала стопка журналов «Time» и несколько номеров «National Geographic». В книжном шкафу над ним теснились приключенческие романы: тома Жюля Верна, Джека Лондона и Александра Дюма в кожаных переплётах.

Живи Константин лет четыреста назад — наверняка плавал бы судовым врачом на каком-нибудь лихом трёхмачтовике.

Едва она опустилась на кушетку, обтянутую винно-красной тканью, Константин приглушил свет, оставив лишь скрытую подсветку за резными деревянными ламбрекенами. Щёлкнул выключателем — и за окнами вспыхнули фонари на балконе.

— Неплохо, — с невольным удивлением сказала Эвелин.

— Стекло с односторонней видимостью, — пояснил он, открывая большой зеркальный домашний бар, на котором стояли парусники в бутылках. — Изнутри всё видно, а снаружи — ничего. Особенно эффектно вечером. Что будете пить?

— Воду.

— Ну что вы, может, коктейль?

— Спасибо, воды достаточно.

— Как хотите.

Он поставил перед ней стакан минеральной воды и сел напротив, в кресло, с напитком в руке.

— Что вы хотели обсудить?

— Сегодня я забрала материалы слушания по делу о якобы имевшем место изнасиловании Урсулы Островски и ознакомилась с ними. Кроме того, навела справки об этой даме.

Константин бесстрастно отпил из своего стакана.

— И?

— Честно говоря, я испытала облегчение: похоже, вы сказали правду и действительно не имели никакого отношения к сексуальному домогательству. Это плюс для вашего предстоящего процесса.

Константин кивнул с непроницаемым лицом. Очевидно, он заметил, что она сказала «вашего», а не «нашего» процесса.

— Не люблю цитировать вас же, — произнёс он, — но ещё вчера вы утверждали, что откровенность — основа хорошего сотрудничества. Так что давайте без обиняков. Зачем вы на самом деле здесь?

— Я говорила с вашими коллегами, Фриком и Берингером, насчёт этой якобы поездки на рафтинг.

— Знаю.

Он откинулся на спинку кресла.

— Оба позвонили мне сразу после разговора.

— А теперь Фрик даже лично сюда приезжал. Я встретила его у дома.

— Мы обсуждали нашу будущую совместную вечеринку по случаю дня рождения в караоке-баре. Мы одного года рождения. Сто лет на двоих — и ни капли тише.

Эвелин оставила это без комментариев.

— У него есть собака?

— Когда-то была, но Бероссос умер много лет назад. А что?

— Просто так.

Она пожала плечами.

— Необычное имя для… как его… бойцовского пса.

Константин усмехнулся.

— Для жесткошёрстной таксы.

Эвелин тоже улыбнулась, но тут же вновь посерьёзнела.

— И после этой милой беседы о празднике вы опять договаривались с ним о показаниях?

Константин нахмурился.

— Он хотел, но я объяснил ему, что теперь это уже бессмысленно.

— И? Это всё, что вы можете сказать?

Он молчал.

— Я думала, у нас была договорённость. Почему вы мне солгали?

Он отставил стакан.

— Выдумать рафтинг предложил не я. Фрик и Берингер ни за что не признались бы, что мы провели пять дней в борделе в Словении.

— И что в этом такого? Мужчины, в конце концов, такое делают.

— Но они оба женаты. У Берингера двое детей, а у Фрика жена, которая устроит ему ад, стоит ему только посмотреть на другую. К тому же какой мужчина охотно признаётся, что платит за секс?

— Речь идёт о вашем алиби по обвинению в убийстве! — перебила она. — Это, пожалуй, весомее.

Она наклонилась вперёд.

— Скажу вам одну вещь. Судье, прокурору и мне совершенно всё равно, как вы проводите свободное время и на что тратите деньги. По мне, вы можете хоть поселиться в борделе, пока не делаете ничего незаконного.

— Хорошо. И что вы теперь обо мне думаете?

— Это не имеет ни малейшего значения. Вам нужно производить впечатление не на меня, а на присяжных, если дело