Зима возмездия - Андреас Грубер Страница 24

— Видите ли. — Он покрутил виски в стакане. — Ходит такой слух, будто я женился исключительно ради денег или дворянского титула.

— С чего бы мне в это верить? В Австрии ношение дворянских титулов запрещено уже давным-давно, господин Коттен, — сказала она, нарочно опуская «фон».

— Вот именно. Да, это правда: фон Коттены — или были, если угодно, — старый австрийский дворянский род с обширными владениями, лесами и охотничьими угодьями. Но и сам я в Бад-Дюрренберге, в Восточной Германии, откуда я родом, владею большим загородным имением с лесами и далеко не маленьким озером. И там я тоже выхожу на охоту, когда позволяет время.

— Значит, вы охотник? — спросила Эвелин, изобразив удивление и стараясь не задерживать взгляд на чучелах. — Говорят, на охоте заключается немало сделок, верно?

Ей вспомнились обвинения Островского — в коррупции и подкупе.

Фон Коттен усмехнулся.

— Старые штампы и предубеждения — снова и снова. Что ж, вы, как я уже сказал, ещё молоды.

Самовлюблённый мерзавец. Что ещё ей предстоит услышать? Что она слишком молода и неопытна, чтобы защищать его сына в суде? Что лучше передать дело юристу постарше и поопытнее? Или что ей следует расшибиться в лепёшку, лишь бы вытащить его сына из-под стражи, а не разгуливать по паркам? Любой ценой, хоть незаконными методами, иначе его охранник переломает ей ноги?

Но тут она крупно ошиблась.

— Закончим препирательства. — Лицо фон Коттена окаменело, голос обрёл жёсткий металл. — Мой сын — убийца. И если в вас есть хоть капля порядочности, вы сделаете всё, чтобы он как можно дольше просидел за решёткой.

— Простите?..

Хорошо, что виски он ей так и не предложил, — иначе она сейчас, прыснув, выплюнула бы его на дорогущий ковёр.

— Вы не ослышались. Видите ли, после самоубийства жены я воспитываю сына один.

Самоубийство, значит! Вот почему Михаэль не желал об этом говорить.

Эвелин искоса взглянула на фотографии.

— У Михаэля есть сестра?

— Была. — Взгляд фон Коттена ушёл куда-то вдаль. — Кристина умерла совсем маленькой, четырёх лет от роду. Нелепый несчастный случай в нашем поместье в Бад-Дюрренберге. С тех пор всё стало, мягко говоря, непросто. — Он поднял глаза. — По крайней мере с таким сыном, как Михаэль.

— Что вы имеете в виду?

— Да полно вам! Вы же его видели. Он гомик. Позор всей семьи.

— Из-за его сексуальной ориентации? Помилуйте! В наше время…

— Ах, оставьте это «наше время»! — перебил он. — В тринадцать лет я застукал его за рукоблудием — в женском платье! В платье его покойной матери! Он сказал, будто запах позволяет ему чувствовать её рядом. Своего, как теперь выражаются, «каминг-аута» он, правда, так и не устроил, но я всегда знал: он ощущает себя другим и сам толком не понимает, чего хочет.

— Это вы так определили? Или ваши приятели по охоте помогли вам с этим тонким анализом?

Циничный тон он пропустил мимо ушей.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Тогда лучше помолчите на эту тему. — Он пригубил виски. — Решающий случай произошёл на корпоративе по случаю карнавала в моей фирме. Все были в костюмах, и Михаэль в том числе — ему было пятнадцать, и он нарядился женщиной. Наутро за завтраком я похвалил его костюм, а он посмотрел на меня очень серьёзно и сказал: «В тот вечер, отец, переоделись все, кроме меня. Я единственный был не в наряде». Каково, а?

Это не сумасшествие. Это глубоко, бесконечно грустно.

— И за это вы его презираете?

— Не только. Главное — он трусливый убийца. Вам следовало бы признать его вину и избавить казну от лишних издержек, чтобы этот никчёмный малый поскорее оказался там, где ему и место, — за решёткой!

— Но почему? Он всё-таки ваш сын!

— Почему? — Рихард фон Коттен расхохотался. — Чтобы он перестал быть угрозой для рода человеческого. Вот и всё. А что вы хотели от меня услышать? «Кровь не водица»? Какая чушь! Убийцам место в тюрьме.

Краем глаза Эвелин покосилась на чучело орлана-белохвоста — тот явно не от старости испустил дух и не сам собой свалился к ногам таксидермиста.

Убийцам место в тюрьме!

Вот, значит, в чём она ошиблась, гадая, зачем Рихарду фон Коттену так срочно понадобилась её аудиенция. И в ту же секунду ей открылось, отчего он не желает помогать сыну.

Если непутёвый, занятый рукоблудием отпрыск окажется на свободе — да ещё, чего доброго, в женских тряпках, да ещё, не приведи господь, по более чем сомнительному оправдательному приговору, — это ударит по репутации Рихарда фон Коттена куда больнее, чем тюремный срок, под которым сын скроется от посторонних глаз. А значит, от своей «проблемы» он стремится избавиться как можно скорее — обвинением, вступившим в законную силу.

Чем дольше Эвелин разглядывала этого человека в сером костюме-тройке, с сединой, гладко зачёсанной назад, и стаканом виски в руке, тем сильнее его презирала. Но презрение лишь подстёгивало её добиваться оправдания. Хотя бы потому, что она терпеть не могла, когда ей указывали, что и как ей делать.

Эвелин ещё раз посмотрела на снимки, выставленные на столе.

— Если вы так презираете сына, почему держите здесь столько его фотографий?

— Тогда он был ещё славным мальчишкой. А теперь превратился в душевнобольного гомосексуального уродца.

От этих слов Эвелин внутренне — и заметно внешне — вздрогнула.

— Я всегда был человеком ясных формулировок, — отчеканил Рихард фон Коттен. — Иначе моя фирма не оказалась бы там, где она сегодня. На этом всё сказано. Наш разговор окончен. Благодарю за визит.

Оторопев, Эвелин смотрела, как он отпил ещё глоток, подошёл к аквариуму и вылил остаток в воду.

— Но как же?.. — вырвалось у неё.

— Боже мой, не делайте такое лицо. Это виски за пятьсот евро, рыбкам он не повредит.

Этот человек попросту безумен!

Ей давно следовало покинуть жилище этого помешанного. И всё-таки она задержалась.

— Вы всё время говорите о том, что Михаэль гомосексуалист, — сказала она. — На самом же деле он транссексуал.

Фон Коттен протёр пустой стакан салфеткой и вернул в бар.

— Желает он лечь под нож хирурга или нет — какая разница? Он педик. И Иоганн Вульф был педиком.