Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Корнуэлл Бернард Страница 303

Такси уехало. Свифт стоял один, лицом к лицу с этой мерзостью, с пистолетом за поясом. Ему нравился вестерн, но он не знал, куда податься. Вдали по радио гремела меренге.

Как найти Санс-Солейл? Стучаться в двери? Спрашивать местных? Абсурд. И всё же… он не видит другого выхода.

Свифт не боится смерти. Он сохранил это детское чувство вечности; он не может представить себе свой конец, но и не хотел бы исчезнуть, ничего не узнав. Больше ареста или казни он жаждет объяснений.

Он идёт, огибая хижины, мусор и заборы. Зловоние забивает ему нос. Он сворачивает направо, чтобы что-нибудь схватить. Он идёт вперёд вслепую. Вернее, это слепец внутри него идёт вперёд, полагаясь на судьбу, на мысль, что «всё предопределено». Слева от него ветхие лачуги, настоящие кроличьи вольеры, ржавеют во тьме; справа от него грязь движется вместе с ним, в том же направлении, в том же ритме, чуть ниже поверхности. Он старается не замочить ноги на досках, которые едва различает в темноте.

Он смотрит вверх и видит небо, покрытое пушистыми облаками и тусклым, минеральным светом луны. Он достиг края жизни, или смерти — это одно и то же. Теперь у него такое чувство, что он может коснуться роковой черты, но забавно, что, когда он впервые это себе представил, он не видел этого именно так. Не в вонючем дерьме каких-то заброшенных трущоб.

Свифт продолжает идти. Он невольно представляет себе людей, бредущих по этой трясине. Земноводных, озёрных обитателей, спящих над тиной, рептилий с зеленоватым отблеском…

Вдруг появляется фигура. Движущаяся. Сначала Свифт не верит: человек завернут в проволочную сетку, словно в одеяло. Свифт собирается помочь ему, думая, что тот споткнулся о колючую проволоку, но потом понимает, что намеренно завернулся в неё. Защититься или навредить себе – выбирайте сами. Безумец.

Поскольку полицейский едва ли более благоразумен, он спрашивает его:

– Санс Солей, ты это видел?

Мужчина метался под камуфляжной формой. Его лицо было покрыто проволокой, смешанной с запекшейся кровью. Он был ранен, и ранен тяжело. Но Свифт не испытывал желания помочь.

«Без солнца?» — повторяет он ночью.

Умирающий поворачивается к нему спиной, свернувшись калачиком на его нагруднике, и бормочет:

– Сан Солей повсюду. Sans Soleil — наш дом…

ЛоаОн помнит. Имена духов вуду. Продолжим…

Из страха или суеверия он всегда следует в одном и том же направлении. Он верит в собственную абсурдность.

Внезапно из переулка появилась синяя тень с серебристой окантовкой.

Первый удар ножом пришелся ему в горло, и Свифт отчетливо подумал: «Вот ты где, приятель».

Вторая пуля попадает ему в грудь, и полицейский выплевывает струю крови, на которой виднеется имя: Санс-Солей.

Третий, четвёртый, тук-тук, ударяют ему в живот. Свифт не чувствует боли, но жар его существа разливается по бёдрам. Он испытывает огромное облегчение. Напряжение было слишком сильным. Переполненный энергией и нервозностью, он чувствовал, что вот-вот взорвётся. Эти раны снимают давление. Решающее кровопускание. Наконец он может дышать…

Он падает, прижавшись спиной к стене. Он даже не думает хвататься за оружие, уже увязнув в кровавой грязи. Он просто поднимает глаза и наконец видит своего противника.

Чистый восторг.

Молодой человек, с голым торсом, гладкий, загорелый, точеный. Его лицо? Оно блистало совершенством, его бритая голова цвета золота. Он был прекрасен, как бог. Свифт узнал своего убийцу. Он знал его давно и, как и подозревал, несколько раз пересекался с ним в Париже во время расследования.

Приложив руку к открытому, истекающему кровью горлу, он успел прошептать, прежде чем потерял сознание:

– Тони… Тони Туссен…

76.

Просыпаешься — темно.

Ни времени, ни места, ни звука. Ты думаешь, что тьма настигает тебя, поглощает. Но всё наоборот. Ты изрыгаешь тьму. Извергаешь потоки смолы. Из носа, из глаз, из рта. Ты течёшь и растекаешься. Ты — пылающая ночь. Ты — небытие. Ты умираешь, не умирая…

Твои веки вывернуты наизнанку, словно освежёванные кролики. Внутренность твоего существа превратилась в пустоту, которая тебя окружает, в извращённую, кровавую интимность, повсюду…

Всё ещё можно различить комнату. Стены. Потолок. Жалюзи… Господи, эта лихорадка… Неужели это нормально — вот так изливаться, в кипящей магме, на смертном одре?

И в то же время почти приятно больше не принадлежать пространству-времени. Невесомость. Повсеместность. Покидаешь тело и видишь человека на больничной койке. Просыпаешься. Нет, ты всё ещё спишь. Вернее, ты никогда не спал. Или никогда не просыпался. Невозможно узнать. Бдительность — это сон, день — это небытие.

Боль? Нет. Вернее, боль такая сильная, что теряется даже память о том, что это не боль. Чтобы понять, нужно сравнивать. Чтобы сравнивать, нужны воспоминания…

Ожог уже здесь. Он разветвляется по нервам, поднимаясь вверх единой силой, пока не вырвет вам глаза. Ваши глаза? Нет. Другие раны, другие зияющие дыры… Теперь свежий цемент застывает вокруг вашего мозга. Ваша кожа кальцинируется, окаменевает… Скоро камень, скоро вечность… Мы больше не будем об этом говорить.

Кто-то. Тон в тон. Чёрное на чёрном.

- Кто ты?

Это твой голос раздается эхом во тьме.

– Тсс.

– Где я?

- Успокоиться.

- Отвечать!

– Вам нельзя волноваться…

Тень манипулирует чем-то над твоей головой. В голове рождается идея. Внушение. Вечный креольский акцент… Словно горячий камень во рту.

– Где я?

– В больнице.

Да, больница. Кровати. Простыни. Больные люди.

– А что не так с остальными?

Медсестра не отвечает. Она хочет уйти. Твоя рука, отстранённая, живая собственной жизнью, хватает её за рукав.

– Что с ними не так?

Женщина, едва заметная, затерявшаяся в асфальте мгновения. Её молчание, и в этом молчании — её акцент…

- СПИД.

77.

День и ночь. Ночь и день. Они сменяют друг друга то в одном порядке, то в другом. В этой жаре часы, как ни крути, превращаются в ад. О том, чтобы уловить время, речи быть не может. Оно проходит сквозь тебя, пропитывает тебя, оставляет тебя в бездействии…

Но постепенно сознание и восприятие возвращаются. Например, комната. Большой белый квадрат, свежевыкрашенный. На окнах светлые деревянные жалюзи. Стены? Единственное украшение: распятия. Кровать с железными прутьями и в военном стиле. Очень хорошо. Без проблем.

Свифт жив, и это невероятно. Сама эта жизнь кажется нереальной. Она похожа на шутку, на розыгрыш. Ему перерезали горло, пронзили грудь, ударили ножом в живот. И вот он здесь, не совсем свежий, как огурчик, но забинтованный, почти в сознании, без боли. Нет, ему больше не больно: ему вводят литры обезболивающего. Морфий?

Он не спрашивал. Ему приходится избегать разговоров. Врач всё ему объяснил. Так тихо, с такой заботой, что он ничего не понял. Но комментарии излишни: он чувствует, что его горло сейчас в процессе восстановления.

Врач вернулся и предоставил более подробную информацию. Лезвие пронзило горло снизу доверху и повредило голосовые связки, но несерьёзно. Гортань и трахея остались нетронутыми. Самое главное, нож не задел сонную артерию. Ещё несколько миллиметров – и всё было бы безнадёжно.

А другие травмы? Его счастливая звезда всё ещё сияла. Удар в грудь, между левой ключицей и верхней полой веной, пробил плоть над аортой. Свифт не имел точного представления о том, что это значит, но он чувствовал эту рану, реальную, точную точку. Он мог указать на неё поверх бинтов.

Живот? Та же история. Последнее кровопускание ушло в мышцы и плоть; кровотечение, конечно, было, но серьёзных повреждений не было. Так что время, отдых, морфин и Бог для последних штрихов.

Под простыней Свифт потеет и думает. Точнее, он много потеет и очень мало думает. Его тело излучает накопившийся страх, а мозг с трудом пытается связать воедино связные мысли. В целом, он пребывает в состоянии блаженства, слегка отупевшего.