Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 65

Предаваясь этим несерьезным, необязательным мысленным играм, я шел вниз по какой-то улице, и меня устраивало, что я не знаю ее названия. И то, что места тут незнакомые, мне тоже нравилось. Наверно, хотелось затеряться. Я опять отключил телефон, по тем же соображениям. Никаких планов на ближайшее будущее, да и на отдаленное, у меня не было. Какой смысл их иметь? Всегда рядом с тобой может взорваться начиненная разящими рублями инкассаторская машина, подчиняясь требованию неизвестных мне высших, а то и запредельных сил.

Внезапно почувствовал сильнейший голод. Организм был не согласен с фаталистическим настроением сознания. Конец света лучше все же встретить с полным желудком.

Чебуречная. «Стоячее» заведение. Довольно чисто. И вкусно пахнет. Взял четыре горячих пухлых чебурека. Два с мясом, два с сыром. Бутылку пива «Оболонь». Ел в шахматном порядке: мясной, сырный, мясной, сырный. Сходил за второй четверкой. Чебуреки были вкусные, а пива не хотелось. Сделал всего несколько глотков, только чтобы ополоснуть рот. Когда насытился, стал поглядывать по сторонам. Вокруг все мирно ели и пили. Ни в одном посетителе не замечалось никакого тяжкого, глобального предчувствия, наверняка никому из них ничего неизвестно и о беспорядках в оккультных рядах. В голове зашевелился обрубок старинного стихотворения: «Тра-та-та-та та-та-та… книга должна трепетать на земле, как будто в предчувствии мига, что все это канет во мгле».

Тоже, надо сказать, признак: никогда я не любил стихи, и раз уж они из меня лезут, как крысы с корабля, это еще одно подтверждение — все не так, ребята. Даже в окружении беспечных едоков чебуречины я не в безопасности.

Посмотрел в окно и увидел, конечно, церковь. Все просто: насытившись пищей физической, я нисколько не насытился. Кто бы мог подумать!

Вон видишь церковь? Иди в нее. Я знал, что там для меня что-то подготовлено. Что? Ах, да! Покаянный канон. Господи, как просто. Василиса говорила, что его читают с понедельника по четверг. Сегодня четверг. Судьба все же милостива, успеваю прыгнуть в последний вагон.

Я быстро вытер рот салфеткой. Выскочил на улицу, пересек ее и небольшой сквер, распугал голубей, суетливо боготворивших старушку с булкой.

В церковном предбаннике (не знаю, как назвать его правильно) наткнулся на объявление, гласившее, что чтение канона Андрея Критского состоится сегодня в 17 часов. Мой телефон показывал 16:07. «Ничего, — сказал я себе. — Это испытание, маленькое такое испытание. А то слишком хорошо было бы: только захотел каяться, а тебе тут прямо все и сервировано».

Но пятьдесят минут!

Выход я нашел быстро. Поедем домой. Доберусь как раз минут за сорок — сорок пять. Там свой храм, кажется, Воскресения Христова. Дал себе слово на этот раз запомнить название. Тоже мне прихожанин. Да еще рвется каяться, обожравшись чебуреков! Правда, я ведь не исповедываться, просто послушать. Встану в сторонке.

Бросил машину (прости, родная, боюсь пробок), побежал к метро. На душе у меня было хорошо и покойно. Не имелось и тени раздражения по поводу того, что я действую по предписанию Василисы и небрежного рыжего попика. Какая разница, по чьему совету, если действуешь правильно. Делай, что должно, а там будет видно. Втиснусь в полумрак, отдамся полностью, безо всяких заначек. Церковь, она большая и старая, она знает, она научит, поставит на нужное место, и можно будет уже не дергаться, не выдумывать неизвестно какие версии, не предчувствовать попусту, смежить воображение. Не смущало меня и то, что финал моей истории слишком напоминает финалы современных плохих правоверных романов, когда после всех мытарств герой бредет обязательно к храму, а то даже и восстанавливает храм, разрушенный когда-то в лихие времена безверия. И хорошо, что еду не на машине, а народным транспортом — на метро, так я ближе к обычным людям с их тихой богоносностью. Но в момент формулирования мною этой благонамеренной мысли поезд вдруг довольно резко, дребезжа старым железным телом, затормозил в туннеле.

А потом погас свет. И понятие «туннель» как-то особенно сильно материализовалось, как будто стены вагона сжали мне плечи. Народ оробело замер, и я мог убедиться, что мой страх не исключителен, это не мой личный психоз. Сейчас не хватало только, чтобы в пропитанной паникой темноте раздался голос Криворучко: «Ну что, добро пожаловать сами знаете куда!» — и вслед за этим — гнусный сатанинский смешок.

Даже представляя себе такое, я точно знал, что это невозможно, ведь вредитель Криворучко пойман, но в динамике заворочались неприятные, многозначительные хрипы, и я был уже согласен на самое пошлое радиохулиганство, лишь бы…

Свет загорелся, а потом опять погас. И это было очень похоже на неудачную попытку сил света поднять восстание во владениях тьмы. Тут уж началось брожение: пассажиры все разом раздраженно оживились, задергались, зазвучали еще пока негромкие возгласы. В разных местах вагона вспомнилось о террористах, все с непонятной готовностью соглашались, что это их рук дело.

А время шло минута за минутой, и каждая следующая была длиннее предыдущей — в том смысле, что вмещала в себя все больше страха, злости.

Заплакал ребенок. Откуда он взялся? Пока поезд передвигался, не было видно никакого ребенка.

«Вот оно, значит, как это бывает», — подумал я. Паника уже была, но какая-то пока неконкретная.

Еще пару минут…

Но тут по железной кишке пробежала ступенчатая судорога. Подземная машина лязгнула невидимыми деталями и тронулась, и уже через полминуты мы вырвались в пространство станции. Тут горел обычный метросвет, используемый как бы по второму, по третьему разу, вроде спитого чая, но как он меня обрадовал! Я Евгений Иванович, а не Иван Ильич, но и мне увиделся особый смысл в этой небольшой подземной перипетии.

Взглянул на часы — успеваю. Храм был в сотне, ну в полутора сотнях метров от метро. Стремительно, как спортсмен, давя одышку, я взлетел по ступеням и побежал в сторону парка «Сокольники». Без двух минут пять я вошел в храм. Меня немного потряхивало, но не от нетерпения, хотя и от нетерпения тоже. Сейчас, сейчас…

Но получилось не по-моему. Я приоткрыл дверь и уперся в чьи-то спины. Вертикальные и лежащие в земном поклоне. Смутился. Начали раньше времени? Но главное было не в этом, а в том, что внутри было темно. Может быть, и не абсолютно темно, а мне, влетевшему с улицы, так показалось.

Я отпустил тяжелую дверь, и она сама собой притворилась, оставляя меня вовне. На секунду