Жертва и другие - Николай Иванович Леонов Страница 63

— Ворон летает, а из конторы можно вылететь, — улыбнувшись, ответил Гуров. — Это «Алиса в стране чудес». «Why is a raven like a writing desk?» — так звучит в оригинале и переводится как «Чем ворон похож на письменный стол?». Но зависит от перевода, а в данном случае, его адаптировали к русскому пониманию этого весьма философского вопроса.

— Вы знаете???

— Виктория, у вас неверное представление о сотрудниках МУРа. Вы, наверное, в силу возраста считаете нас олухами царя небесного.

— Нет, ну что вы…

— Считаете, считаете. Ну да ладно. Так что вы ответили Одывару тогда?

— То же самое, что вы, а он удивился так же, как я сейчас.

Неожиданно позвонил Крячко.

— Лев, киллер задержан по горячим следам, пытался сесть на поезд на Белорусском вокзале. Им оказался тоже турок, некто Ибрагим Денир, 45 лет от роду, везем в отдел. Медуза еще у тебя? Прости господи, никак не могу привыкнуть к ее дикому погонялу.

— Творческому псевдониму, Стас. Погоняла у представителей уголовного мира, а не богемного. Да, в отделе.

— Не отпускай, пусть опознает официально, под протокол.

— Я тебя понял, — Гуров отключился и продолжил разговор. — Виктория, а где вы научились так рисовать? Или у вас такая отменная память, что, увидев киллера только на протяжении нескольких секунд, вы смогли создать отличный фоторобот?

— Да, память хорошая, а рисовать… Да я художку окончила… И потом, у него было такое лицо… и такие страшные глаза! Мне кажется, что я до старости его не забуду.

— Мертвые? Глаза, я имею в виду.

— В том-то и дело, что нет. Напротив, очень живые и, знаете… насмешливые, как будто он радовался тому, что делает. И еще: Мехмет его узнал. Я отчетливо услышала, что он сказал по-турецки: «Ты???»

— Вы знаете турецкий?

— Нет, меня Мехмет только начал учить, но такие простые слова я понимаю. Лев Иванович, а у вас есть кофе? Хотя бы растворимый? И почему вы про фоторобот спросили сейчас?

— Ну что уж сразу растворимый, вы все-таки в МУРе, и у нас есть кофеварка. Сейчас я схожу к секретарше Верочке, и она все сделает. А в нашей столовой имеются замечательные пирожные, — улыбнулся Гуров. — Что касается фоторобота, то оперативники взяли киллера и везут его сейчас к нам на Петровку. Вы сможете опознать его? Сначала просто посмотрите на него в допросной через стекло, а если узнаете, проведем официальное опознание минут через сорок. У вас есть время? А пока пойдемте, я вас провожу к нам в кабинет и схожу за кофе для вас.

— Конечно… Конечно, время есть. И спасибо за кофе, Лев Иванович.

Гуров дошел до кабинета Орлова и попросил Верочку сотворить для свидетельницы самый крепкий и вкусный кофе, заодно озадачив и добычей муровских знаменитых пирожных. Эту выпечку, придуманную когда-то очень давно муровским кондитером Ниной Васильевной, почти всю жизнь проработавшей в кафе на Петровке, сотрудники разбирали мгновенно. К слову сказать, в советские времена в местной столовой, ставшей позже кондитерской, даже торговали пивом, но в 1981 году продажу хмельного пенного напитка запретили.

Тем временем Крячко и оперативники доставили подозреваемого и проводили в допросную. Турок сидел, положив ногу на ногу, и разглядывал потолок, только что не поплевывая в него. Это спокойствие удивило Гурова. Либо Денир был уверен в том, что его вину будет невозможно доказать, либо… либо он был не при делах. Вику подвели к стеклянной перегородке, и она утвердительно кивнула.

— Да, это он. Точно, совершенно точно.

После проведенного официального опознания уставшую от перипетий девушку отпустили домой и приступили к допросу Денира.

— Гражданин Ибрагим Денир, вы обвиняетесь в предумышленном убийстве вашего соотечественника Мехмета Одывара. Вам есть что сказать по этому поводу? Или вы не понимаете русский язык и вам нужен переводчик?

Гуров ожидал, что Денир обязательно воспользуется классическим приемом иностранцев на допросах «моя твоя не понимай». Но турок его удивил.

— Нет, переводчик мне не нужен, я отлично понимаю все, что вы говорите, — прищурив черные глаза, на чистом русском языке ответил он. — И да, это я убил Одывара. И еще раз убил бы этого шакала, предоставься мне такая возможность. Простите, полковник, а можно у вас попросить чашку кофе? Разговор долгий будет, а я не спал двое суток.

«Он еще и в офицерских званиях разбирается. А у нас не МУР, а какая-то кофейня на паях», — подумал Гуров, который в этот день был в офицерской форме и при погонах. Он налил восточному гостю в статусе подозреваемого чашку кофе. В конце концов, не маньяк же, мало ли какая у него была мотивация? Может быть, Одывар его сестру опозорил, а та бросилась в Мраморное море… Тем временем Денир продолжил свои откровения.

— Одывар, как и я, родом из древнего города Смирны, так раньше называли Измир. Это третий по численности населения город в Турции и второй по величине порт страны после Стамбула. И он намного старше вашей Москвы, Измиру больше шести тысяч лет, — потягивая маленькими глотками кофе и насмешливо глядя на оперативников, рассказывал Денир. — Что вы так на меня смотрите? Я учился в Москве, у меня высшее историческое образование, не ананасами на рынке торговал. Год назад в Измире было совершено покушение на местного предпринимателя. Тогда погиб телохранитель, а не сам бизнесмен. Этим телохранителем был мой младший брат. Наша мать чуть не лишилась рассудка, и на похоронах под ее рыдания я при всех поклялся, что отомщу. Заказчиком убийства был Мехмет Одывар. Что уж они там не поделили, мне неведомо, но мой брат погиб в расцвете лет. Понимаете? Погиб не за хрен собачий, как у вас говорят, а за какие-то чужие разборки. Так что Одывар стал моим кровником.

— У вас там, в Измире, что, сицилийский филиал по отмщению? — не удержался Крячко.

— При чем тут Сицилия? У нас в Турции понятие кровной мести — Kan davası, так это звучит на турецком, — существует на протяжении веков. Эта традиция очень древняя, родом из тех времен, когда простым людям невозможно было добраться до главного судьи, равно как и снести нанесенную обиду. И тогда проблема решалась на местном, так сказать, уровне. Честь была важнее всего, даже важнее жизни. Так что запятнать достоинство семьи в Турции считалось страшным преступлением, и кара за него могла быть жестокой. Семьи, имеющие влияние и власть