Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 40

— Мы обидели Александра Исаевича, — растроенно произнесла толстая дама.

Потом вызвали Николая Второго.

С тем же успехом.

Потом Ельцина. Почему-то я был уверен, что этот прилетит. В свое время лично ведь бродил по пустым магазинам и ездил в трамвае. Чего ему чиниться перед жаждущим народом?

Борис Николаевич тоже не явился.

Я решил было, что причина во мне. В этом глупом, в общем-то, ироническом отношении к происходящему. Насмотрелся в советских фильмах про эмиграцию пародий на сеансы столоверчения, вот оно и вылезает из подсознанки. Получается непреднамеренный сглаз.

После того как получился облом и с Распутиным, и с Высоцким, и с академиком Лихачёвым, и с шансонье Кругом, и со Львом Яшиным, и с Андреем Мироновым, молодого человека отставили от должности. Он, впрочем, и не упирался. Было видно, как он смущен. Сменил его Шрек, он вел дело значительно развесистее, играл бровями и голосом, но успеха не снискал.

Ни Молотов, ни Хрущёв, ни маршал Жуков являться по его зову не пожелали.

Бабушка первого медиума тоже попытала счастья. У нее был свой круг: Уланова, Лепешинская, Клара Лучко, Рина Зелёная, Людмила Зыкина — все молчали.

При фамилии Зыкина я на мгновение напрягся. Микроскопические личные ассоциации. Мой взгляд терял сосредоточенность, стал блуждать по ватману, снова упал на отселенную от общего алфавита букву «Ё», и я вспомнил памятник ей в Ульяновске. А от Ульяновска было совсем недалеко до мысли, что надо бы вызвать дух Ленина, тем более что лететь ему по прямой через Москву-реку километра всего полтора. И опять выбранил себя за прущую изо всех дыр иронию. Что это за интеллектуальный большевизм? Ведь люди куда как крупнее меня к спиритизму относились уважительно. Сам Достоевский виртуознейше извивался в «Дневнике», чтобы, говоря спиритизму в общем-то «нет», окончательное «нет» все-таки не сказать.

— А давайте вызовем Фёдора Михайловича, — неуверенно предложил я.

Шрек махнул рукой, вытащил белый платок из кармана и стал осушать большую, очень потную лысину. Было в этом что-то от выкидывания белого флага.

— Или Конан Дойля, — вторично вылез я, очень опасаясь получить какой-нибудь ядовитой репликой прямо по своему голому дилетантизму.

Все только вздыхали.

— Пусть он объяснит — в чем дело! Ведь такие тома писал на тему, — настаивал я по инерции.

— Я, молодой человек, — скомкал свою мокрую простыню Шрек, — в хорошие времена даже Шерлока Холмса мог вызвать.

Некоторые из присутствующих кивнули, но кто-то и недоверчиво поднял бровь. Дух персонажа, видимо, вызывался не совсем из того места, что и дух реально жившего человека.

Я помнил, что я на работе, мне нужно было как-то двигать действо, приходилось лихорадочно вспоминать, что мне известно о предмете. Было трудно. Это все равно как восстанавливать в памяти таблицу умножения в надежде поразвлечь компанию профессиональных математиков. И вообще, что я дергаюсь? Лучше пока понаблюдаем.

— И так уже больше недели, господа, — подал голос первый пытавший счастья молодой человек.

Из завязавшегося обмена мнениями я понял, что присутствовал не просто при обычном спиритическом сеансе, а на экспертном совете-консилиуме. Оказывается, уже девять дней в московских тайных салонах длятся проблемы с вызовом представителей того света. Сначала «они» являлись через раз, обрывали разговор в самом интересном месте, капризничали, а теперь, кажется, вообще становятся недоступны. Только недавно умершие родственники откликаются, да и то как-то нервно.

Шрек рассказал о забавном, но одновременно зловещем случае, когда дух академика Углова явился в состоянии, очень напоминающем опьянение, и просил передать проклятие главному наркологу. Правда, оставались сомнения, правильно ли он был понят.

— Нет-нет, я понимаю, коллеги, что это звучит как законченный бред, и в другой ситуации сам бы посмеялся над такой рассказкой как над анекдотом. Но в создавшейся ситуации…

Молодой медиум встал, снял нагар со свечи и вдруг спросил меня:

— А вы нам что расскажете?

— Да, я давно уже поняла, что вы откуда-то не отсюда, — просипела его бабушка.

И безо всяких профессиональных способностей, которыми обладали эти люди, легко можно было разглядеть, что я лишний, — взять хотя бы мое дико неудобное, некондиционное кресло среди их венских тронов. Я охотно встал, давая волю затекшей спине. И объяснился.

Да, я не отсюда. Вернее, я как раз «отсюда», это они все «оттуда». И я должен заметить, что не только «там» творятся непривычные вещи, но и «тут».

Я поведал этим сталкерам мира духов о тех странных и скорбных событиях, что происходят в последние недели в мире реальном. Расхаживал вокруг стола и не торопясь, с подробностями рассказывал им историю за историей. Там был и дедушка — предсказатель милицейских несчастий, и автобус, рванувший в толпе, и безумец, избивающий уличных музыкантов, и подполковник, прячущийся в камере, и бугай-фашизоид, разрываемый желанием расстаться с почкой в пользу когда-то обесчещенной (специально преувеличил для красочности рассказа) девушки. И еще многое, многое другое.

Я, конечно, нисколько не уверовал в потусторонний мир, но мне вдруг захотелось добиться какого-то взаимопонимания с этими странными притихшими людьми. Мне хотелось произвести на них впечатление своим рассказом. Чтобы они осознали — их проблема входит составной частью в рисуемую мной картину.

А она туда входит?

Не знаю.

— В заключение я скажу вам вот что. — Я остановился спиной к столу. Так проявлялось мое представление об артистизме. За спиной копилось ожидание.

Что я собирался и мог им предложить? Какое-то сотрудничество — такое, как предлагал мне подполковник? Но подполковника я считаю не вполне нормальным, а этих медиумов кем мне считать? И потом, зачем мне сотрудничество с ними, если я так и не стал всерьез относиться к их загробным амбарам, набитым тюками с психической пылью. Или дело уже обстоит не совсем так, и я чуточку проникся атмосферой? Может, все-таки стоит попробовать достучаться до духов-саботажников, и они выплюнут нам какую-нибудь подсказку.

Надо найти точку реального соприкосновения между моими кошмарами и их запредельными видениями.

Вивальди!

— А давайте вызовем дух Антонио Вивальди. У меня есть что у него спросить.

С этими радостными словами я обернулся и увидел, что помещение опустело. Публика бесшумно растворилась в воздухе. Причем стулья стояли в беспорядке, как брошенные при бегстве, расчерченного ватмана на столе не было, блюдца тоже.

И я при всем этом не слышал ни единого звука!

В каком-то смысле это было справедливо. Я сомневался в существовании их мира, так почему они должны были всерьез относиться к моему.

В любом случае — это было полное поражение. Боюсь,