Над темной водой - Алексей Викторович Макеев Страница 30

мол, надо, и все. Пообещал меня доставить на работу после разговора. Ну батя и не стал больше ни о чем расспрашивать — надо значит надо. Кто же тогда думал, что все так обернется? А в полиции мне все и выложили. Нет, не сразу, конечно. Сначала вопросы задавали разные. И про мое отношение к Ксении, и где я был в воскресенье…

Василий помолчал, отвернувшись от камеры и глядя в окно. Потом встал и, задрав штанины на обеих ногах, показал Гурову старые, уже давно зарубцевавшиеся шрамы.

— Это они меня проволокой колючей стегали по ногам, — сказал он. — По голове и телу не били, а все больше по ногам стегали. Сказали, что в случае чего я доказать ничего не смогу. Мол, чтобы и не пытался даже кому-то жаловаться. Говорили, что если кому скажу, то они меня где-нибудь в Грязевке или в Нахабинке притопят, никто и знать не будет. Так я ни отцу, ни матери ничего и не говорил. А то, думаю, еще и им достанется из-за меня.

— Так тебя именно тогда заставили признаться или ты уже позже пошел с ними на сделку?

— Позже, — усмехнулся Василий. — Меня побоями не проймешь. Не смотрите, что худой и маленького роста. Я так-то крепкий. Они меня ведь в тот день все-таки отпустили. Уже вечером. Отец дома был, когда я вернулся. Спросил меня, где я был весь день. Я и сказал. В полиции, говорю. А он — не верю, мол, Сергей Федорович обещал тебя на работу привезти. Ты, видимо, опять водку пил. Потому, говорит, как и твоих дружков — Мишки и Дениса — тоже сегодня весь день на работе не было.

— А где они были?

— Да кто их знает, — пожал плечами Скачков. — Я их с той самой субботы, когда мы вместе пили, и не видел больше ни разу. Это потом, когда меня уже в изоляторе содержали перед судом, отец рассказал, что они в ту неделю, когда меня арестовали, уволились со стройки и на завод к Карпухину ушли работать. А тогда я ничего этого не знал. Но спорить с отцом не стал. Сказал только, что пускай что хочет, то и думает, и в своей комнате заперся. А вечером, когда родители уснули, вышел на улицу, где меня шофер Ивана Кирилловича и подобрал.

— А как же ноги? — кивнул на ноги Скачкова Лев Иванович. — Неужели никто не заметил ничего? Как вы ходили на таких ногах? Раны должны были кровоточить. Проволокой по ногам — это, знаете ли, дело серьезное.

— Как ходил? Так и ходил. Меня ведь почему отпустили? Я вам не сказал еще. В кабинет к начальнику нахабинской полиции пришел Карпухин-старший, и они о чем-то там разговаривали. Я тогда в коридоре сидел и видел, как Иван Кириллович мимо проходил. Он на мои ноги глянул, нахмурился, но ничего мне не сказал и в кабинет вошел. После этого из кабинета выскочил какой-то человек. Кажется, оперативник, который Ксению искал и мое дело вел. Сначала вел…

Василий нахмурился. Гуров видел, что он силится что-то вспомнить, но не хочет говорить об этом, и решил ему помочь.

— Мне сказали, что первоначально дело вел некто Игорь Штукатуров, но потом его устранили, и он вскоре уволился. Или, может, его уволили… Не помню точно.

— Да-да. Точно! Штукатуров была его фамилия. Забавная такая фамилия, — покивал Скачков, оживившись. — Потому и помню. Да только я так понял, что он не понравился Ивану Кирилловичу, и дело передали другому оперативнику. Но когда меня по ногам били, то его в том кабинете не было. Меня другие допрашивали. Не знаю, сыскари они были или еще кто-то… Так вот, когда он, этот Штукатуров, выбежал, то ко мне подскочил и спрашивает — кто, мол, меня по ногам бил. Но я откуда знаю, кто это был? Ну описал ему этих двоих как мог, и он опять убежал куда-то. А минут через пять начальник выглянул в коридор и велел меня отвести к доктору. Там мне раны обработали, зашили, смазали, перебинтовали. И я до вечера, часов до половины пятого, сидел в изоляторе. — Скачков вздохнул и снова сник. — А потом в камеру наш участковый Потанин пришел и сказал, что меня пока что отпускают, и он меня даже до дома довезет. Но в половине двенадцатого я должен буду выйти на улицу, там меня будет ждать Иван Кириллович. Мол, он со мной хочет поговорить.

— Карпухин прямо к твоему дому подъезжал на машине? — уточнил Лев Иванович.

— Да нет, — поморщился Василий. — Никто к нашему дому не подъезжал. Наверное, боялись, что кто-то из соседей может увидеть. Когда я из калитки на улицу вышел, то ко мне подошел человек. Кажется, это был шофер Ивана Кирилловича. Подошел, значит, и сказал, что Карпухин-старший ждет меня в своем коттедже. Ну мы и пошли туда, в коттедж.

— Во сколько это было? — снова задал уточняющий вопрос Лев Иванович.

— Так и было, как я сказал — в половине двенадцатого ночи. Только вот и в карпухинском дворе я машины не увидел. Наверное, они ее где-то в другом месте оставили и пешком до дома шли. Свет в доме тоже не горел. Видимо, не хотели, чтобы кто-то знал, что Иван Кириллович в Желябино находится.

— Генрих тоже был при вашей встрече? — поинтересовался Гуров.

— Генрих? Нет, Генриха там не было, — покачал головой Скачков. — Но при разговоре присутствовал еще какой-то человек. Но я его не разглядел. Разговор с Иваном Кирилловичем шел при включенной настольной лампе, а остальной свет был выключен. Тот человек сидел в тени. Все, что я помню, — это его голос. Такой густой и, как мне тогда показалось, опасный.

— Опасный? Что значит опасный? — переспросил Лев Иванович.

— Не знаю, — пожал плечами Скачков. — Я ведь говорю, что так мне тогда показалось. Когда он говорил… знаете, тихо так, но весомо, тяжело, то у меня на теле волоски дыбом вставали. Может, это и был тот самый криминальный авторитет, о котором у нас в деревне все шептались.

— Почему вы так подумали? Почему решили, что это был криминальный авторитет? — снова задал наводящий вопрос Гуров.

Василий помолчал, подумал и ответил:

— Карпухин все время к нему поворачивался во время нашего разговора. Словно бы спрашивал, правильно ли говорит. Иногда тот, что в тени сидел, его перебивал и сам со мной говорил…

— Что говорил, вы сейчас помните?

— А то не помню! — горько усмехнулся Скачков. — Но давайте я вам весь разговор с самого начала передам.

— Если так удобнее вспоминать подробности, то, конечно,