Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен Страница 24

в Аллинге[38] в рамках своего ежегодного прослушивания по всей стране в поисках одаренных детей. И впервые в жизни Якоб во время пения не встретил в глазах слушателей ни недоумения, ни отвращения. Напротив. Когда он закончил петь, хормейстер положил руку ему на плечо. У него на глазах выступили слезы.

— Ты одарен богом, мальчик, ты это знаешь? — спросил он.

Якоб покачал головой — он этого совсем не знал.

— Сейчас я выйду к твоей матери и скажу, что после летних каникул ты переезжаешь на Зеландию.

Так всё и вышло. Мать, сидевшая в коридоре — в своих простецких серых туфлях без каблуков и бесформенной куртке она совсем не походила на других здешних матерей, — не посмела перечить авторитетному хормейстеру и лишь согласно кивнула.

Зато отец пришел в ярость и поинтересовался, не «придется ли им еще и приплачивать за то, чтобы они забрали это малолетнее дарование».

Платить не требовалось. Якобу предоставили стипендию, полностью покрывавшую все расходы, и нашли гостевую семью, готовую принять его недалеко от школы. Настоящая жизнь Якоба началась в тот августовский день 1988 года, когда он стоял перед дверями репетиционного зала школы святого Лаврентия вместе со своими новыми приемными родителями — Асгером и Лизе Риттер.

— Ты готов? — Асгер поправил ему воротничок рубашки.

Так всё и было. Распахнулись двустворчатые двери. Потоки солнечного света хлынули им навстречу, и в зале Якоб увидел самое прекрасное зрелище в своей жизни: стройные ряды круглолицых мальчиков, чьи рты были приоткрыты, а голоса звучали подобно ангельскому пению.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты, — прошептал сосед по парте, когда закончился его первый урок.

Мадс-Петер Ванг вообще не отличался многословием. Сдержанный паренек из Ютландии оказался далеко от дома и, в отличие от Якоба, ужасно тосковал по родным краям.

Через Ванга Якоб попал в компанию самых амбициозных мальчиков хора. Старшего звали просто по фамилии — Берг. На тыльной стороне левой ладони у него красовалась большая родинка в форме сердца — очень символично, учитывая, что его родители были кардиологами с частной практикой в Хеллерупе[39] и числились среди самых щедрых спонсоров школы. В столовой этот двенадцатилетний мальчишка держал приборы так, будто пользовался фамильным серебром. В его гардеробе было восемь рубашек поло от «Лакост» изысканных расцветок, а в школу его ежедневно привозила женщина, которую он именовал личным шофером, хотя на деле она, скорее всего, была обычной няней.

Томми был младше, ему было девять. Их отцы с Бергом когда-то учились вместе, и Берг опекал Томми, словно младшего брата. Но в отличие от богатой семьи Берга, дела у Томми дома шли с переменным успехом. Поговаривали, что бизнес его отца прогорал с завидной регулярностью каждые пять лет — его грандиозные замыслы и реальные возможности, мягко говоря, не совпадали. Поэтому Томми за свою недолгую жизнь успел повидать и сытые периоды, когда отец скупал путевки на курорты и мотоциклы, и черные дни, когда судебные приставы описывали имущество, а семья ютилась в крохотных съемных квартирах в ожидании новой бизнес-идеи отца.

Конрад обладал большим талантом к игре на скрипке, нежели к пению в хоре, и его голос был объективно самым слабым в их компании. Злые языки утверждали, что его вряд ли приняли бы в школу Лаврентия, не будь его отец здешним хормейстером. То, чего Конраду не доставало в плане способностей, он компенсировал упорным трудом, но никаких поблажек ему никогда не делали.

Их вообще никому не делали. Хормейстер руководил хором мальчиков школы Лаврентия десять лет и, по слухам, обменивался рождественскими открытками с самой королевой и с Мэрском Мак-Кинни Мёллер[40]. Методы его воспитания уходили корнями в худшие традиции старой консервативной школы, и когда новички попадали в хор, они редко видели его мягкую сторону. Любую неподготовленность к занятиям он воспринимал как личное оскорбление и никогда не упускал случая прилюдно устроить выбранному мальчику разнос на глазах у сверстников.

Такое обращение могло сломать любого ребенка. Но только не Якоба. Он словно заново родился, воспрянул духом. С тех самых пор его единственным спасением стал хор. Все барьеры рухнули.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты.

Так говорили о нем все вокруг.

— Прошу всех обратить внимание на меня!

Якоб открыл глаза. Музыка резко смолкла.

— Что-то идет не так. Я слышу фальшивую ноту, она режет мне слух, — дирижер раздраженным движением головы откинул челку назад. Якоб украдкой огляделся по сторонам, пытась вычислить этого безнадежного хориста. Такой обычно стоял в неглаженой рубашке и с вялой осанкой — дирижер должен был быстро поставить его на место.

— Ты, там! — дирижер указал прямо на него.

— Простите? — Якоб откашлялся.

— Отойди назад, — дирижер указал на место в глубине зала. — Ты стоишь не там. Твой голос совершенно не тянет высокие ноты.

Якоб огляделся, не уверенный, к нему ли обращается дирижер или к стоящим позади мужчинам. Это наверняка был кто-то из бубнил в последнем ряду. Из тех безголосых пассажиров, которые плетутся в хвосте, слабейших звеньев хора.

— Вы имеете в виду их? — он осторожно указал пальцем через собственное плечо.

— Нет, тебя! Твой голос постоянно плавает на полтона вверх-вниз. Ты совершенно не контролируешь интонацию... — Дирижер вздохнул. — Попробуй встать к басам, может, хоть там будешь попадать в ноты. — Он указал на мужчину слева от Якоба: — Йеппе, иди вперед. Давай... Попробуем еще раз, сначала.

Руководитель хора взмахнул руками. Va, pensiero зазвучала вновь, а Якоб стоял в растерянности, чувствуя, как взгляды остальных певцов прикованы к нему. Они высокомерно пялились на него, пряча злорадные улыбки за папками с нотами. Он уже знал, что после репетиции они будут шушукаться за его спиной в своих мелких интриганских группках. Станут обсуждать, как этот новенький заявился на первую репетицию с таким важным видом, будто он сам Паваротти[41], а на поверку оказалось, что поет он из рук вон плохо, ха-ха!

Внезапно нахлынули воспоминания. Мучительная боль в горле, сковывающий ледяной холод и полная уверенность в том, что он сейчас умрет...

Ему нужно было бежать.

Он схватился руками за шею, массируя кадык, чтобы унять подступающее удушье, и бросился прочь, продираясь сквозь тесные ряды мужчин. Но никто не уступал дорогу — ему приходилось буквально пробивать себе путь через стену из враждебной плоти.