Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 17

– Можно? – и, получив согласие, открыл баночку, помахал над ней ладонью, как настоящий ценитель, и молча показал большой палец.

– Берите, я еще наделаю, – предложил Цукер.

– Спасибо, – кивнул Ненашев и все-таки, закрыв банку, поставил ее на место. Ну и указал, наконец, на занавеску:

– Что там у вас?

– Топчанчик. Уголок отдыха трудящихся.

– Устаете сильно?

– Положено. Чтоб не засыпать от трудов и, упаси кто-то там, не наполучать травм.

– Разумно, – одобрил Ненашев, не стал сразу откидывать занавеску, а сначала осмотрел и лишь потом отвел за краешек в сторону и вошел.

Колька из-под покрывала видел кирзачи, которые зверски скрипели прямо перед его носом.

«Конец, – понял он, – сейчас этот наклонится, посмотрит…» – И он, не выдержав, зажмурился.

И другие двое, Цукер и Остапчук, стояли, забыв дышать. Цукер соображал, что и как врать дальше, когда этот заглянет под кровать, а Иван Саныч понятия не имел, что под кроватью кто-то есть, зато знал Цукера до косточки и видел, что он что-то мутит.

Ненашев таким же манером, якобы рассеянно, осмотрел «топчанчик», заправленный без морщинки, тумбочку, вешалку, где висел цукеровский гардероб, завешенный марлей от мошки и пыли, и одобрил:

– Хорошо у вас, прямо как в казарме. Все по полочкам, все на виду. – А потом слегка притопнул сапогом по полу, чуть не у самого Колькиного носа, и прислушался.

Звук был глухой, плотный.

– Подпола нет, – пояснил Цукер.

Ненашев тотчас спросил:

– Кто говорит за подпол?

– Я говорю, – признался сапожник.

– Хороший настил, крепкий, – похвалил муровский и без перехода спросил: – А не заходил к вам сегодня кто-то после закрытия?

– Кроме вас…

– Кроме нас, да. Может, друг, знакомый, чайку попить, может, переночевать, если совсем некуда податься?

– Ночевать по месту прописки надо, – заметил Цукер, – и что это за друзья, босяки какие-то. С такими не вожусь.

– Например, Пожарский, Николай Игоревич, сосед ваш.

– Зачем ему? У него своя комната есть.

– Верно, – поддакнул старлей, – значит, не было его у вас?

– Не с чего ему у меня быть.

– Почему так?

– Потому как у нас с ним личная неприязнь. Вы обратитесь к общественности, – предложил Цукер, – и общественность вам скажет: если кто и натягивал мои нервы поперек своего дурного характера, то это Пожарский.

– Это значит – лупил, – помедлив, уточнил Ненашев.

– И это тоже значит.

– За что?

– Не нравлюсь ему. Завидует моему уму и обаянию.

– То есть испытывает к вам личную неприязнь.

– Еще какую!

– А вы к нему?

– Так я не товарищ Христос, чтобы врагов любить. И даже не Толстой с Достоевским.

– Ну ладно, – остановил его муровский. – Вот еще говорят, что у вас часто посторонние сидят, ночь – за полночь.

– Кто говорит?

– Также общественность.

– Вы скажите, пожалуйста, общественности… – Цукер глянул в сторону Остапчука и не стал развивать мысль, просто пообещал: – что не буду больше.

– И правильно. Вы человек еще молодой, думайте, а потом делайте. А то знаете, как оно бывает, – Ненашев провел рукой по покрывалу, разглаживая несуществующую складку, – поможешь человеку, а потом и сам влипнешь в историю, да?

– Не знаю, гражданин старший лейтенант. Я гражданин самой доброй воли. Иван Саныч не дадут покривить кристальной душой…

– Что ж, раз так, то извините за беспокойство, – прервал его Ненашев. – Сержант, вы со мной.

Рома пошел за ними, но до того шаркнул ногой – опять-таки чуть не по носу Кольки. Тот понял: лежи, мол.

Глава 12

Отстучали сапоги, хлопнула дверь, Цукер навесил снаружи замок. Колька позволил себе выдохнуть, а потом и перевернуться на спину. Целую вечность он провалялся так, глядя в запыленную изнанку топчана, тупо изучая переплетение ремней, деревяшки перекладин.

Знакомая картина, виденная сто раз, пусть и очень-очень давно, когда малышней играли в прятки. Только тогда сидеть было недолго. А теперь что? Всю жизнь сидеть под кроватью, вылезая лишь по ночам пошуршать лапами, как таракан? Или сразу вылезти и сдохнуть в каком-нибудь Нерчинске? Говорят, там сейчас жить можно. Сейчас там исправительно-трудовые лагеря. Ишь ты, «исправительно-трудовые» – как будто не за решетку отправляешься, а на курсы повышения квалификации. Только поставят не за станок, а лес валить.

«Может, и выйдешь досрочно, если это он тебя завалит. И харчи, само собой…» – он вспомнил, чем угощали в СИЗО, и тотчас к горлу подступило. Уже виделся ему суд, прокурор, мамины слезы, этап в скотском вагоне. Уже шуршало в руках Олино письмо: «Прости. Жизнь идет. Он хороший человек, и дочка уже зовет его папой».

Все эти мысли надувались, как пузыри в болоте, лопались, снова надувались, и Колька не сразу понял, что вернулся Цукер.

– Вылезай!

Он выбрался. Цукер глянул на него, скривился и молча протянул щетку. Пока шло очищение от прошлого, он смотрел и докладывал:

– Оцепление вокруг дома – ничего, Саныч, а чужие ждут в комнате. Еще наряд в ремесленном, у Ольги, думаю, тоже. Похвалишься, чем прославился? На вот, – он плеснул из чайника в стакан на два пальца прозрачной жидкости, – глотни и грохочи с самого начала.

Водка пролилась в горло, обожгла – но одновременно как будто выбила ком, который там обосновался. И получилось спокойно и вполне толково рассказать, как дело было. Самому послушать как бы со стороны и ужаснуться, что это все о тебе.

Цукер слушал, не перебивая, а сам «накрывал на стол» – расстелил салфетку, достал из загашника и вскрыл консервы, положил пару ломтей хлеба. Колька неожиданно вынул и показал фигурку. Цукер присвистнул, мотнул головой, кивнул на свою сервировку:

– Поснедай.

– Не лезет.

– А надо, иначе накроет с голодухи.

Справедливое замечание. Пожарский взялся за нож, выложил немного мяса на ломоть, спохватился и разрезал пополам, чтобы и хозяину хватило. Тот понял, покачал головой:

– Не, я так, – и, плеснув «огненной воды», выпил.

Потом повертел в руках пеструю фигурку, отставил, достал свой пижонский портсигар, открыв, предложил угощаться. Потом курил, пуская дым меж колен, а не как обычно, закручивая затейливыми кольцами и спиралями. И лишь докурив, посоветовал:

– Вот эту пассажирку спрячь подальше, понял?

– Хорошо.

– А с этой кралей, на Каретном, ты серьезно или это…

– Нет.

– Мне до колена. Нет – так нет. Но тут вот что, понимаешь ли ты меня. Допустим, я поверил. Одноглазый – поверит. И Ольга поверит.

– Думаешь?

– Вы дурак, Пожарский, – усмехнулся Цукерман, – она уже поверила. Или, по-твоему, я бы не воспользовался случаем дамской обиды?

Привычно подкатило к глотке, закипело все внутри, а Рома все понял и одобрил:

– Вот, совсем другой коленкор. Приходи обратно в себя,