Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен Страница 106

Томми растерянно всматривался в лицо Якоба, словно надеялся найти ответ там. Но затем снова уставился под ноги.

— Вот именно, — кивнул Якоб. — Ты нагло соврал Хорстену в лицо. Прямо там ты и подписал мне смертный приговор.

— Всё было не так... — Томми осекся, стоило Якобу подойти ближе. Политик был на полголовы ниже соперника.

— Ты хоть представляешь, каково это — в десятилетнем возрасте видеть, как рушится твоё будущее? — Якоб сделал еще шаг вперед, доски под ними натужно заскрипели. — Понимаешь ли ты, каково ребенку осознать, что рай, в который он попал, кишит такими гадюками, как ты? Каково это — в десять лет лишиться единственного, в чем был смысл твоей жизни? Видеть, как все вокруг, и взрослые, и дети, сговорились против тебя одного?

Томми вздрагивал, точно от ударов, на каждом слове. Он попятился. Позади него оставалось всего полметра настила. — Я просто пытался выжить, — выдавил он.

— Чего? — фыркнул Якоб. Что за бред еще? Выжить?

— Я ненавидел эту школу! — Томми судорожно сглотнул. — О Лаврентии мечтал мой отец, не я. Мечтал вращаться в элитных кругах, водить знакомство с богатыми и влиятельными родителями других учеников. А я это всё ненавидел... соперничество, муштру, пение, абсолютно всё! Каждый божий день, каждый час в этой школе пожирал меня изнутри. — Он вскинул голову; пот покрывал его лицо сплошной блестящей маской. — Если бы я не ответил Хорстену так, как ответил, то следующим на твоем месте оказался бы я.

— Вот как. Значит, твоя стратегия выживания состояла в том, чтобы топить слабого? Начинаю понимать, почему ты стал политиком.

Томми лихорадочно замотал головой: — Но ведь это не я придумал уволочь тебя в лес той ночью! Это была идея Конрада. И Коре! — Вдруг его взгляд сделался диким. — Коре мертв.

Якоб уставился на него: — Мертв?

— Несчастный случай. Он заварил всю ту кашу, а теперь мертв. Это случилось вчера. Я ударил его, и он умер. — Голос Томми звучал пугающе монотонно; он попытался поймать взгляд Якоба. — Так что мы на одной стороне, Якоб. Мы в одной лодке, ты и я, неужели ты не понимаешь...

Якоб презрительно фыркнул: — В одной лодке? Это ты на меня мочился. И шмотки мои в воду швырял. Это был ты, Томми!

Томми шумно сглотнул. — Да неужели ты не понимаешь?! Сдай я их тогда, меня бы ждала та же участь. Я стал бы изгоем. Мой отец стал бы изгоем. Его бы пустили по миру. Он ведь назанимал денег у половины родителей из нашей школы, так что мы...

— Ты ничтожный трус, — Якоб жестко чеканил каждое слово. — Тебе следовало ответить за свои поступки. Тогда сегодня мы бы здесь не стояли.

Томми занервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Да черт с ним, прошло больше тридцати лет! Мы были детьми! Я этого почти не помню. Тогда я был совсем другим человеком.

Якоб покачал головой. У него вырвался тяжелый вздох, похожий на короткий смешок: честно говоря, стоящий перед ним человек в своем упорном самооправдании выглядел просто комично. Жалкое, убогое подобие мужчины. — То есть ты сейчас стоишь передо мной и заявляешь, будто содеянное тобой тогда не имеет никакого отношения к твоему характеру? Будто это не сама суть твоей натуры? — спросил он.

— Да я был совсем мал, черт бы тебя побрал! — закричал Томми, но Якоб его словно не слышал: — И ты пытаешься меня убедить, будто чудесным образом изжил в себе трусость? Будто, повзрослев, научился отвечать за свои дела?

— Разумеется! — Томми посмотрел на него так, словно они говорили на разных языках. — Люди ведь взрослеют. Не просто же так в нашей стране детей не привлекают к уголовной ответственности. Нельзя требовать от ребенка отвечать за свои поступки наравне со взрослым!

— Думаешь, Мира с этим согласилась бы?

Томми отпрянул, словно от удара. Его слегка пошатнуло.

— Ты был взрослым мужчиной, когда бросил тяжело раненную Миру в разбитой машине. И не просто взрослым — ты занимал пост министра здравоохранения, был одним из самых влиятельных людей в стране! Но поступил ли ты ответственно, как подобает мужчине, вызвал ли для нее помощь? Черт-с-два! Ты трусливо сбежал, скрылся с места аварии как последний подлец, — Якоб сделал несколько шагов из стороны в сторону, ведомый полыхавшей в нем тридцатилетней неутоленной жаждой мести. — А ведь сегодня ровно десять лет с того дня, ты в курсе? Прошло десять лет, а ты, готов поспорить, ни разу не навестил ее могилу. Женщину, которую, по твоим словам, ты любил! Это, по-твоему, называется «отвечать за поступки»? — Якоб выдержал эффектную паузу.

Упоминание имени Миры заставило что-то надломиться в душе Томми.

— Я съезжу туда сегодня... На могилу. Обещаю! — Он разрыдался в голос, навзрыд, размазывая по лицу слезы и сопли. Якоб ловил себя на мысли, что это упоительное зрелище — верное предзнаменование того, во что превратится жизнь Томми в ближайшие дни и недели.

— Давай сюда деньги, — Якоб протянул руку. — Быстро!

Томми почему-то заколебался. Странно — казалось бы, он должен спать и видеть, как избавиться от Якоба как можно скорее. Он поднял голову; влажные щеки тускло блеснули в луче фонаря.

— Я был всего лишь ребенком, — почти беззвучно прошептал он.

Якоб опустил руку с фонарем. — Я тоже им был! Черт побери, я тоже был всего лишь ребенком — а вы меня сломали! — Он шагнул к Томми вплотную и прорычал: — Деньги. Быстро!

Томми скинул спортивную сумку с плеча и медленно опустил ее на доски причала. — А как же... записи той ночи? И мой галстук?

— Ах да, — Якоб полез в карман, достал полиэтиленовый пакет с золотисто-коричневым, испачканным кровью галстуком от «Феррагамо» и швырнул его на мостки. — Спасибо, что одолжил, — бросил он и поднял спортивную сумку. Она оказалась тяжелой. Тяжелее, чем он предполагал, — впрочем, сколько вообще должны весить пять миллионов крон крупными купюрами? Он без понятия.

— Видеозаписи я удалю, как только пересчитаю деньги, — Якоб сделал пару шагов назад и глянул на часы. — Простоишь здесь ровно полчаса, прежде чем пойдешь обратно к машине. Понял? Тридцать минут. Шагнешь раньше — видео окажется у журналистов.

Томми отрешенно кивнул,