Лето в Российской империи - Женя Гравис Страница 87

– Я помогу. Но мы должны рассказать твоим родителям. Я думаю, они тоже посоветуют нам что-то полезное. А еще мне нужно написать нескольким людям… Да, я это сделаю прямо сейчас. Они, возможно, сочтут, что я выжил из ума, но я уже достаточно стар, чтобы не придавать этому значения.

Софи кинулась ему на шею:

– Евгений Евгеньич, ты лучший дедушка на свете!

На следующий день они оставили предбальную суету матери Софи, а сами сели за стол, сочинять письма. Варе тоже пришлось много писать. В первую очередь она сообщила о своем замысле управляющему и уверила, что заручилась поддержкой влиятельных людей, готовых взять расходы на себя. Вторым было письмо Льву Ивановичу, в котором она спрашивала, как много в богадельне ходячих жильцов и делилась с ним своим планом. Третье письмо было Бегемотихе. Эту строгую, но по-своему отзывчивую женщину на самом деле звали Верой Ивановной, и она была их классной дамой во время учебы в Смольном институте. Варя интересовалась ее здоровьем, новыми ученицами и между делом спрашивала, что сталось с теми мужскими жилетками, что они шили в годы ученичества. После некоторых колебаний Варя и ей поведала о своей идее.

Дела так захватили их, что они не ощущали трепета перед предстоящим балом. А ведь для Вари он был первым взрослым балом во внешнем мире. До этого она была на настоящем балу лишь раз, в пятнадцать лет, но он настолько ее оглушил и ошарашил, что она до сих пор не могла решить, понравился ли он ей. Когда настало время идти переодеваться, Варя вдруг осознала, что вот сейчас ей придется танцевать совсем не в кругу подруг и их родных, а с совершенно незнакомыми ей людьми. Она даже не расспросила о них Софи! Сердце ее забилось так сильно, что Варе потребовалось присесть. Не найдя ничего лучшего, она уселась на ступени лестницы. Неужели Екатерина Антоновна и Лев Иванович были правы, когда говорили о ее хрупкости и чувствительности? Сейчас Варя готова была им поверить. Она вспомнила, что обмороки случались с ней и раньше, при обстоятельствах, вызывавших сильное волнение. Врач Смольного института утверждал, что она это перерастет. Однако время шло, а напряжение и тревоги сказывались на ней все так же. Сердце разгонялось, как безумное, дыхание учащалось, а потом перед глазами все плыло.

Чтобы успокоиться, она принялась разглядывать картины, которые висели на стене вдоль лестницы. Варя и Софи пробегали мимо них, поднимаясь и спускаясь по нескольку раз, и ей до этого не представлялось возможности их разглядеть. Она сразу узнала мать Софи, высокую и смуглую женщину с черными вьющимися волосами. На портрете женщина сидела в беседке и читала книгу. Конечно же, было лето, и конечно же, она была в белом. Дальше шел портрет ее отца, сделанный в той же беседке. На портрете он курил сигарету, откинувшись на скамье назад. Повинуясь уже не самочувствию, а любопытству, Варя повернулась, чтобы посмотреть на следующую. И вздрогнула.

Картина изображала мальчика лет десяти, в смешном костюмчике, которые дети носили полвека назад. Именно этого мальчика она видела на фотографии в кулоне Анны Михайловны.

– Вы помните ее? Помните свою гувернантку?

Утром после бала Варя проснулась рано. Бал не оправдал ее ожиданий и уж тем более не заслуживал того сердечного трепета, который ей вчера пришлось испытать на лестнице. Молодых людей было меньше, чем девушек, потому Варе приходилось долго сидеть в ожидании приглашения. Софи, как дочь хозяина, танцевала почти постоянно, и девушке было не с кем поговорить. Или скорее не так – разговоры затевались, но быстро гасли или перескакивали на темы, в которых Варя была осведомлена, но которые совершенно ее не увлекали. Кое-кто из присутствующих, прослышав, что Варя, как и Софи, недавно выпустилась из Смольного, интересовались ее планами на будущую жизнь, но оставались в недоумении, когда она озвучивала желание посвятить себя медицине. Как Варе стало ясно потом, они предполагали, что она будет говорить о замужестве и детях. Ни один молодой человек не заинтересовал ее настолько, чтобы она пожелала встретиться с ним снова. Удивительно, но здесь, среди платьев, свечей и музыки, она скучала по унылым коридорам богадельни и строгости Льва Ивановича и Екатерины Антоновны. И конечно, глядя на рояль, она думала о тонких пальцах Маруськи, пробуждающих в инструменте душу. К одиннадцати часам она сказала, что у нее разболелась голова, и поднялась в спальню.

Привычка не позволила ей пролежать в постели долго. Она поднялась в семь и спустилась вниз, решив, что погуляет пока по саду. К своему удивлению, в саду она встретила дедушку Софи. И это было очень кстати.

– Помню ли я ее? – повторил Евгений Евгеньевич, глядя куда-то в прошлое.

Они дошли до беседки и теперь сидели в ней друг напротив друга, почти как родители Софи на давешних картинах. После обычного светского обмена любезностями Варя решилась задать ему мучивший ее вопрос.

– Да, помню. Анна Михайловна, так я ее называл. Сейчас я понимаю, что та Анна Михайловна сама была совсем девочкой, вроде вас или Софи. Если вы попросите меня ее описать, то ничего не получится. Я забыл ее лицо. Помню только ее доброту и то, как она играла со мной. Иногда мне казалось, что Анна Михайловна баловала и любила меня больше, чем моя мать. Но это во мне говорит детская обида. Мать больше внимания уделяла моей старшей сестре, ну так и верно, та была девочкой, и прехорошенькой, за ней нужен был особый пригляд. А меня полностью доверили гувернантке. Да… Анна Михайловна… Так, говорите, она живет в богадельне?

Варя подтвердила.

– Тогда мой долг устроить для нее бал. Скажите, ей там удобно? Могу ли я сделать для нее что-то еще?

Варя задумалась. У богадельни было много проблем. Ей, как и многим подобным учреждениям, не хватало денег, и потому ее жильцы спали на худых подушках и прикрывались плохонькими одеяльцами. Управляющий был честным человеком и делал все что мог, но мог он не очень многое.

– Вы можете поговорить об этом с нашим управляющим, – сказала Варя. – Со своей стороны я могу сказать, что за ней смотрят хорошо. Знаете, она очень больна. Наш доктор считает, что ей не дожить до осени.

Евгений Евгеньевич