Особая война - Сергей Иванович Зверев Страница 50

берега Дроздянки опустилась непроглядная чернота пасмурной ветреной ночи, по разбитой проселочной дороге двигалась одинокая фигура. Одноколесная деревянная тачка, которую партизаны быстро сколотили из подручного материала, скрипела и вздрагивала на каждом камне, на каждой ямке на дороге. Это устраивало Канунникова, потому что тоже было естественным. Но идти приходилось осторожно, чтобы прикрытый сверху охапкой прелой соломы важный и ценный груз не пострадал. Иначе вся задумка насмарку! В бутыли из темного стекла плескалась мутноватая и пахучая жидкость «первач» — самогон высокой крепости.

Каждый толчок тачки отдавался в натруженных руках Канунникова, но лейтенант терпел. В душе поднималась волна азарта, настоящего, боевого. Он смотрел вперед, где уже угадывалась насыпь — бетонный купол ДОТа и темный пролет железнодорожного моста. Мост охранялся немцами хорошо, и взять его лобовой атакой было немыслимо. Потому и родился этот план, дерзкий и отчаянный, построенный не на силе, а на хитрости и знании врага.

Внезапно тишину, звенящую от холода, прорезал резкий окрик на немецком языке. Затем еще один. Канунников на секунду замер, сердце гулко ударило о ребра. «Не спеши, — говорил себе Сашка, — потерпи пару секунд, пусть они тебя увидят». Точно, из-за поворота, с насыпи, его заметил часовой. Послышались щелчки затворов, а потом по мерзлым зарослям стегнули хлесткие звуки винтовочных выстрелов. Канунников оставил тачку и бросился в сторону на склон и скатился вниз. Воздух прошили первые пули. Они с неприятным свистом шлепались в грязь, щелкали по веткам над головой. Отлично! Тачка не упала, бутыль не разбилась. Роль сыграна — это было единственное, что он должен был сделать. Автоматная очередь прошлась по кочкам рядом с Канунниковым, поднимая брызги талого снега. Низко пригнувшись, лейтенант рванул с места, отскакивая в сторону от дороги. Немцы, человек пять или шесть, уже бежали к нему, крича и стреляя на ходу.

Он нырнул в заросли молодого ельника. Колючие лапы хлестали его по лицу, цеплялись за ватник. Он бежал не оглядываясь, прислушиваясь к крикам позади. Немцы не стали углубляться в чащу, ограничившись беспорядочной стрельбой вдоль опушки. Через несколько минут, отбежав на безопасное расстояние, Канунников остановился, прислонился к мокрому стволу сосны и, тяжело дыша, слушал. Крики стихли, сменившись возбужденной немецкой речью. Они нашли тачку!

С торжествующими возгласами гитлеровцы извлекли из тачки трофей. Открыв пробку, немецкий ефрейтор понюхал содержимое и расхохотался. Большая бутыль самогона! Для солдат, замерзших на мартовском пронизывающем сыром ветру на скучном посту у моста, это был настоящий клад. С опаской, но с еще большим любопытством они потащили ее в свой блиндаж, расположенный у самого основания моста. Не зря партизаны так долго наблюдали за мостом, отслеживая время смены постов, маршруты патрулирования, следя за тем, как солдаты несут службу в этом тыловом гарнизоне в белорусских лесах у городка. Они знали, что сегодня на посту дежурит не самое дисциплинированное подразделение — свежее пополнение из тыловых подразделений, уже успевшее познать скуку гарнизонной службы и тоску по дому. И партизаны надеялись, что искушение окажется сильнее приказов и инстинкта самосохранения.

Так и произошло. В натопленном, пропахшем сигаретами и влажным сукном блиндаже бутыль заняла почетное место на столе. Первой, разумеется, возникла мысль об отраве. Русские хитры. Но и немцы были не глупы и осторожны. Решение пришло само собой: дать попробовать «трофей» полицаям — местным жителям, поступившим на службу оккупантам. Отправленные на окраину городка солдаты быстро привели двух полицаев, которых подняли с постели. Те, опасливо улыбаясь, выпили по чарке. Время тянулось медленно. Но вот полицаи, покраснев и развеселившись, доказали своим видом, что с напитком все в порядке.

И тогда сомнения рассеялись. Сначала робко, потом все смелее немецкие солдаты принялись за жидкость в бутыли. Крепкий, пахнущий хлебом и чем-то травянистым самогон разлился по алюминиевым кружкам. Сначала пили молча, затем голоса стали громче, зазвучали песни, смех. Посты у моста не опустели, но часовые, поддавшиеся общему соблазну, выходили на службу отстоять свои два часа, изрядно под хмельком, раскрасневшиеся и сытые. И стоило им только смениться, как солдаты торопились присоединиться к пирующим. Как и ожидали партизаны, бдительность, которую так старательно внушало командование, растворилась в алкогольном угаре. Конечно, ефрейтор вовремя остановил пиршество, иначе к утру в расположении охраны моста не осталось бы ни одного трезвого солдата, но главное было сделано. Бдительность у немцев упала практически до нуля.

А в это время, в непроглядной тьме леса, партизаны обнимали Канунникова, хлопая его по спине. Настало время занимать исходные позиции. Четыре белые тени двигались на опушке, спускались к берегу реки. Их руки сжимали не только оружие, но и толстые увесистые толовые шашки. Канунников с трофейным пулеметом лежал выше всех. Отсюда он мог стрелять и по самому мосту, и по подходам к нему, если поднимется тревога и немцы бросятся к берегу. Железнодорожники с винтовками расположились вокруг. Самая выгодная позиция была у Григория Турчика с его снайперской винтовкой. Он должен был стрелять по немецким командирам, пулеметчикам и наиболее прытким фашистам, чтобы дать возможность товарищам в случае тревоги отойти к лесу.

Романчук лежал в подготовленном укрытии, приготовив магнето и держа руками катушку с электрическим проводом. Лещенко полз последним и тянул конец провода за собой. Катушка медленно вращалась, слишком медленно. Но торопиться было нельзя. Наконец Максимов добрался до полыньи у опоры моста.

«Ночь как по заказу», — думал Максимов, бросая взгляд на мост, на часовых, топающих по настилу, на небо, затянутое низкими облаками, которые не пропускали ни звездного света, ни лунного. А здесь, у черной воды, было еще темнее. Воздух был насыщен сыростью и запахом талого снега, смешанным с горьковатым ароматом размокшей коры и прошлогодней листвы. Старшина повернул голову и посмотрел на Лещенко, Бурсака, лежавших поодаль. Ну, начали! Максимов подполз к краю полыньи, которая отделяла относительно прочный лед от опоры моста и лестницы, ведущей по опоре вверх.

Угрюмый, мрачный силуэт моста вздымался над рекой. Его стальные балки, холодные и неподвижные, упирались в мощные каменные опоры, сложенные еще царскими инженерами. Надо спешить, потому что работа предстоит непростая и долгая. Старшина достал из-за пазухи брезентовый мешок, обшитый белой тканью. Такой же мешок был у Лещенко. Партизаны стали выбирать из торчащих льдин брикеты тротиловых шашек и укладывать их в мешки с лямками. По двадцать шашек в мешок, значит, по восемь килограммов. Подниматься с таким весом будет не очень просто, но и носить наверх меньший груз нельзя. Времени мало, и каждый лишний подъем-спуск может быть замечен часовыми. Неосторожное движение, стук каблука сапога по железной лестнице,