Особая война - Сергей Иванович Зверев Страница 37

У-2 коснулись подтаявшей снежной корки. Подмяли, проломили ее с хрустом, самолет сделал подскок, а затем побежал, чуть подпрыгивая и покачивая крыльями на неровностях почвы. Вот самолет докатился до конца поляны, развернулся и замер, выпуская из выхлопной трубы последнее облачко выхлопных газов. Мотор смолк, и наступила оглушительная тишина, которую тут же нарушил треск факелов и приглушенные возгласы.

Партизаны бросились к самолету, надеясь пожать руку пилоту, обнять смелого парня. Сколько радости было на этих лицах — уставших, загрубевших от мороза и ветра. Но из кабины показался человек в летном шлеме, державший в руках пистолет, нацеленный на бегущих к нему людей. Летчик с опаской смотрел на бегущих. Он знал все уловки фашистов: могли и форму надеть трофейную, и полосу подготовить ложную. Он крикнул что-то, но никто не разобрал слов летчика, поняв только предостерегающие интонации. Но все узнали этот голос. Седов, это же Седов! Это снова прилетел он! Романчук все понял мгновенно и остановился, подняв руки и приказывая партизанам остановиться. Потом он сделал несколько шагов к самолету и крикнул:

— Андрей! Седов! Свои! — голос его был хриплым, но твердым. — Это я, Романчук!

— Петр Васильевич, вы? Сашка, Лещенко? Ребята!

Партизаны бросились к самолету, радуясь, что все обошлось, что они узнали друг друга. Теперь каждый понял, чего опасался старший лейтенант. Наверняка много было случаев, когда самолет в тылу ожидали не партизаны, а гестаповцы, фашисты с собаками.

Летчик улыбался и махал рукой, останавливая Лещенко с Канунниковым, которые взобрались на крыло самолета, чтобы скорее пожать руку старому товарищу.

— Подождите, дайте отсоединить! — смеялся летчик, и теперь партизаны увидели в свете факелов, что Седов, наклонившись, отрезает кусок парашютной стропы.

В его сапог был воткнут толстый рыболовный крючок, который используют на сомов. Стропа тянулась в заднюю кабину к взрывчатке. Лещенко побледнел, это было хорошо видно даже при слабом свете догоравшего факела. Он смотрел на лицо Седова — молодое, усталое, но с облегчением расплывшееся в улыбке.

— Это что? Ты что? Готов был…

— А у нас так принято, кто летает в тыл, чтобы не попасть в руки врага и груз чтобы не попал. Начнут меня вытаскивать из кабины, и всем крышка!

Партизаны молчали, глядя на рыболовный крючок. Вот так просто летчики готовы были пожертвовать собой. И летали, и рисковали, и готовы были, если придется, взорвать себя с самолетом, грузом и врагом.

— Ну здравствуйте, хозяева леса! — крикнул Седов, улыбаясь. — Чего примолкли? Груз принимать будете?

И все, все страхи и опасения оказались позади. Самолет облепили десятки рук, его хлопали по фюзеляжу, как по доброму коню, доставившему из самого дома, с далекой, но живой Большой земли. Эти же руки облепили летчика, помогая ему спуститься по скользкому крылу на землю. Но время объятий и других проявлений радости сейчас для всех было большой роскошью. Срочно надо было разгружать самолет и отправлять его назад, пока темно, пока он невидим для немецких зениток, пока не поднялись в воздух вражеские «мессеры».

— Что ты нам привез, Андрей? — Канунников стоял первым на крыле самолета и приготовился принимать груз, чтобы передавать его вниз своим товарищам.

— Тротил в шашках по 400 граммов. Наши эксперты сказали, что вам так удобнее будет использовать. Всего 180 килограммов.

— Вот это молодцы, — сказал снизу Максимов. — Как раз для нашей предстоящей операции. С такими шашками ползать будет легче и поднимать на мост тоже. Детонаторы какие передали?

— На всякий случай трех видов, — ответил летчик, передавая картонные коробки. — И химические, и электрические, и для использования бикфордова шнура. Магнето тоже положили и электропровод, кажется, шестьсот метров.

Кроме взрывчатки и сопутствующего оборудования и материалов Седов привез гостинцы из детского дома, в котором сейчас на Урале работала дочь Романчука Светлана. Там были и вязанные детскими руками шерстяные носки, варежки, шарфы, а еще конфеты и шоколад.

— Понимаете, ребята. — Седов замялся, и партизаны почувствовали даже в темноте, что у него перехватило от волнения горло. — Понимаете, ребятишки на Новый год получили гостинцы и договорились все не есть, а половину сохранить и отправить на фронт бойцам. А потом они в Свердловске ходили по домам и собирали подарок бойцам на фронт в честь дня рождения Красной армии и флота. Ребята начитанные, а все благодаря вашей Светлане. Знаете, что они вам к подарку приложили? Посмотрите — вырезка из газеты. Почитайте!

Канунников зажег фонарик и стал читать вслух:

— «24 года дисциплины и труда во имя победы создали вечную славу, имя которой — Красная Армия. Каждый, кто любит свободу, находится в таком долгу у Красной Армии, который он никогда не сможет оплатить. Но мы можем заявить, что Советский Союз получит оружие, деньги и продовольствие, в которых он нуждается. Всякий, кто хочет разгромить Гитлера, должен считать Красную Армию героическим образцом, которому необходимо подражать». Эрнест Хемингуэй[1].

Зоя, помогавшая укладывать на сани полученный груз, подошла к Канунникову сзади, чтобы сказать ему что-нибудь теплое и хорошее. Она очень переживала из-за своего поступка и волновалась за Сашу, который мерз на берегу реки у моста несколько суток. Она вообще хотела сказать ему многое, многое хотела сделать для отряда, чтобы ее не считали глупой своенравной девчонкой. Но когда она подошла к лейтенанту, он протягивал сложенный в несколько раз листок бумаги Седову, готовому вылететь назад.

— Вот, Андрей, — тихо сказал Канунников. — Если будет у тебя возможность, переправь Светлане письмо от меня. У тебя же есть адрес детского дома…

Седов улыбнулся, взял листок и сунул в карман гимнастерки под меховую летную куртку. Туда же отправилось письмо родителей дочери. Зоя опустила голову и отошла. Значит, правда, значит, Саша думает о Светлане, не забыл ее, не выпустил из своего сердца.

Командование учло все запросы партизан отряда «Дяди Васи» и прислало, несмотря на то что зима заканчивается, еще десять комплектов белых маскировочных костюмов. Работа предстояла для многих. Кому-то придется отдыхать, и их заменят другие партизаны. Работа должна продолжаться без остановки. Теперь оставалось доставить груз на трех санях, которые пригнали к самолету партизаны, в лагерь и начать работу по подготовке диверсии на мосту. Романчук рискнул разрешить ехать в обозе Зое, хотя и беспокоился, что она до конца не выздоровела, а все ее уверения в том, что она здорова, были лишь способом вернуться вместе со всеми к боевой работе. И все же она, как спортсменка пятиборья, лучше всех умела управляться с лошадьми, чувствовать их, понимать, влиять на животных. Ведь в пятиборье, в его конном разделе, каждый спортсмен садится