Письмо Далай-ламы - Екатерина Чудинова Страница 35

Шеккер раздраженно фыркнул, остановился и, стиснув кулаки, уставился в пол, пытаясь подавить нахлынувшее негодование, прежде чем заговорить.

– На что опереться? – огрызнулся он. – На что, по-вашему, он может опереться?

Бушмаков невозмутимо сложил руки на груди.

– Владимир Павлович, вы слишком переживаете, – мягко сказал он. – У Матвея Сергеевича свои методы, у вас свои. И если он копает, значит, ему есть что искать. И пусть ищет! Вот я, например. Пригрел у себя предателя… А ведь в людях-то я, кажется, разбираюсь и обвести меня не так-то просто. А Като? Работал у меня под боком. И что? Обвел вокруг пальца, а я и не понял. Но не в том дело. Мне другое интересно.

– Что еще? – нахмурился Шеккер.

– А что он хотел сказать Матвею Сергеевичу? – задумчиво произнес Бушмаков. – Ведь, как я понял, он намеренно искал встречи с ним. Почему? Что такого знал Като, что не успел рассказать?

Слова Бушмакова повисли в воздухе. Шеккер, услышав вопрос, закашлялся, затем отвернулся к окну, усердно наблюдая, как утренний свет медленно пробивается сквозь сизую дымку. На улице закипала жизнь: торговцы открывали свои лавки, откуда уже доносился запах свежеиспеченного хлеба. У колонки хлопотала женщина, осторожно наливая воду в блестящее ведро. Мимо неспешно проехала телега с молочными бидонами, гремя ободами по неровной мостовой. Возле трактира стоял извозчик, зевая и натягивая поводья усталой лошади.

– Что мог бы сказать Карелину Като? – пробормотал Шеккер, будто повторяя вопрос для себя. – Может, он хотел предупредить… или указать.

– Указать? – тут же уцепился Тюфяев. – Это уже интересно. На что именно?

Шеккер тяжело вздохнул и повернулся обратно к Бушмакову.

– Сложно сказать. Может быть, он что-то понял. Или узнал.

– Но что? – не унимался Тюфяев. – Почему Карелину?

– А вы, Федор Игнатович, – спросил Солье – всегда были так любопытны или это ваша приобретенная, профессиональная черта?

Он откинул салфетку и аккуратно положил ее рядом с тарелкой. Его взгляд на мгновение задержался на вазочке с вареньем, словно он размышлял, стоит ли продолжить столь изысканную трапезу, но вместо этого медленно встал.

– Это ведь очевидно. Потому что Карелин не просто жандарм. Он умеет докапываться до сути. Като, вероятно, считал, что именно молодой и нестандартно мыслящий офицер сможет разобраться в этом деле, довести его до конца.

– Или потому, что знал слишком много и чувствовал, что время на исходе, – тихо добавил Бушмаков.

Шеккер молча сел в кресло, а Бушмаков, обдумывая что-то свое, снова потер подбородок и заговорил, сменив тон на более деловой:

– Кстати, Солье, есть ли новости о вашей сделке? Мы ведь так и не смогли толком переговорить. Эта суматоха с Като спутала все карты.

– Новостей пока нет, – ответил Солье. – Спрос есть, но требуется время, чтобы выстроить правильные связи.

Бушмаков хмыкнул, откинулся в кресле и вытянул ноги. Его темно-зеленый сюртук, отделанный черным атласом по краям лацканов, обтянул широкую грудь. Рукой с массивным перстнем привычно поправил золотую цепочку часов, свисающую с кармана жилета.

– Спрос-то есть, – он небрежно стряхнул невидимую пылинку с рукава и с явной гордостью расправил манжеты безукоризненно белой сорочки, – но он имеет свойство уходить туда, где предложение приходит быстрее.

Солье приподнял бровь, едва уловимая улыбка мелькнула на его губах.

– Быстрое предложение, – сказал он медленно, – это часто компромисс качества. Но вы правы, Григорий Михайлович. Скорость тоже имеет цену.

– Кому нужнее, тот и заплатит больше, дорогой мой Антон.

– Но в нашем деле важнее всего доверие. Никто не предлагает такие партии и такие условия, Григорий Михайлович. Я надеюсь, вы понимаете, что я готов выполнить все в срок. Но для этого мне нужно немного больше… времени.

Бушмаков усмехнулся, но в его глазах блеснул холод.

– Время – деньги. Кому как не нам это знать.

– И точно! Как хорошо, что вы мне напомнили. Как раз жду телеграммы от банка. Надо бы проверить, не пришла ли.

Солье взял со стола свои перчатки, медленно натянул их и направился к двери, не оглядываясь.

– Простите, господа, но я просто вынужден вас просить, – заговорил Тюфяев. – Князь Борезе до сих пор стоит на месте, и мне совсем нечем порадовать редакцию. Может, мне написать о вашем расследовании? Это бы точно вызвало интерес!

Шеккер встал, словно его подбросило, и резко махнул рукой.

– Никаких статей! – сказал он так категорично, что Тюфяев невольно отступил на шаг. – Вы что, не понимаете, что это расследование? Любая публикация может испортить все дело! Даже намек.

Тюфяев сначала застыл, оглядывая комнату с видом человека, который не знает, куда себя деть, потом засеменил, подходя ближе к Шеккеру и дерганными движениями напоминая китайского болванчика – одну из тех кивающих фигурок, какие выставляют в витринах лавок.

– Ну позвольте, Владимир Павлович. Ведь дело-то серьезное, почему бы не привлечь внимание общественности? Я же могу обойтись без деталей. Только общая картина. Пару слов о Като, намек на загадочного убийцу… Вы не представляете, как это читается!

– Нет! – рявкнул Шеккер. – Никаких «пару слов». Вы даже не должны были знать об этом, понимаете? Я делился информацией только потому, что здесь собралась, так сказать, теплая компания. И Григорий Михайлович, к слову, пострадавший не раз.

Бушмаков усмехнулся, наблюдая за перепалкой, но промолчал. Тюфяев, однако, не собирался так просто сдаваться.

– Вы же понимаете, что редактор меня убьет, если я не отправлю материал! Мне нужен хоть какой-то эксклюзив.

– Эксклюзив? – Шеккер смотрел на него так, будто хотел вышвырнуть за дверь. – Хотите эксклюзив? Вот мой вам совет: пишите о погоде, о дрянном холодном лете, но не лезьте в то, что вас не касается. Если хоть слово о Като появится в вашей газете, я лично прослежу, чтобы вам больше некуда было писать. Это понятно?

– Ну зачем же так грубо, Владимир Павлович, – пробормотал Тюфяев, но больше настаивать не стал. – Я просто хотел помочь…

– Помочь? – Шеккер почти насмешливо прищурился. – Оставьте это, Федор Игнатович. Сыт по горло всякой помощью! И не мешайте тем, кто действительно занят делом.

Журналист растерянно кивнул и отошел в сторону, сжимая в руках блокнот. В комнате снова установилась напряженная тишина.

Бушмаков наконец заговорил, его тон был язвительным:

– Владимир Павлович, вы прямо гроза акул пера. Не рановато ли вы показали когти?

Шеккер бросил на него раздраженный взгляд, но промолчал, устало опускаясь в кресло. Взгляд его был отсутствующим, а голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно тихо:

– Я