Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 34

Начальница стала водить зрачками из стороны в сторону, словно следила за бегающим по столу жучком.

— Это служебная информация.

— У меня есть соответствующее предписание, — ответил Никитин.

Анна Григорьевна поджала губы, но спорить не стала. Она достала из сейфа толстую прошнурованную книгу.

— Недавно у нас была внутренняя проверка, ревизия. Вот акт. Можете ознакомиться.

Она протянула ему несколько сшитых листов. Никитин пробежал глазами по строчкам. Все было чисто, за исключением одного абзаца в конце. Там было именно то, что он и ожидал найти. Проверка выявила несколько коротких, продолжительностью не более одной минуты, неучтенных и, соответственно, неоплаченных междугородних соединений. Все — на один и тот же номер в Астрахани. В заключении ревизор списал это на «возможный технический сбой на астраханской линии». Обычная канцелярская отписка.

— Я могу переписать номер? — спросил Никитин.

— Пожалуйста, — Анна Григорьевна с облегчением забрала у него акт. Для нее инцидент был исчерпан. Мелкая техническая неувязка.

Никитин вернулся в управление и отправил официальный телеграфный запрос в астраханское отделение милиции. Ответ пришел очень скоро, едва Никитин успел доложить Пинчуку о ходе расследования. На узкой бумажной ленте был отпечатан короткий текст: «НА ВАШ ЗАПРОС № 217 СООБЩАЕМ ТЧК УКАЗАННЫЙ НОМЕР ПРИНАДЛЕЖИТ ДИСПЕТЧЕРСКОЙ АСТРАХАНСКОГО РЕЧНОГО ПОРТА ТЧК».

Никитин сидел в своем кабинете и смотрел на ленту. Это не было открытием. Это было подтверждением. Теперь ее отчаянная исповедь в ту ночь перестала быть просто словами, она обрела документальное подтверждение.

Он закрыл глаза, и его воображение быстро нарисовало картину. Ночь. Телефонный узел почти пуст, лишь дежурная смена дремлет на своих местах. Сима, под предлогом проверки линии, остается у коммутатора. Ее пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, слегка дрожат. Она вставляет штекер в гнездо «Межгород», набирает код Астрахани, потом номер. В трубке — треск, гудение, далекие голоса, пробивающиеся через тысячи километров проводов. И вот наконец соединение. Она слышит в трубке усталый, чуть хриплый мужской голос, тот самый, от которого у нее до сих пор мурашки бегут по коже и подкашиваются ноги. «Диспетчерская, слушаю!»

Никитин представил, как Сима в этот момент зажимает рот рукой, чтобы не вырвался стон. Она не дышит. Она просто слушает. Слушает его голос, его дыхание. Для него, на том конце провода, это лишь секунда тишины, досадная помеха. Он повторяет: «Алло! Диспетчерская! Говорите!», а потом, ругнувшись, бросает трубку. А для нее эта секунда — целая вечность. Она украла этот звук, этот миг, как вор крадет драгоценность. А потом, вся в слезах, она обрывает связь. И сидит в ночной тишине коммутатора, раздавленная своим горем, своей унизительной, всепоглощающей любовью. И тогда, жалкая и брошенная, она создает свою маленькую драму в коммуналке. Она не может наказать своего моряка, но может с наслаждением наблюдать, как рушится жизнь Капитолины. Как исполняет любую ее прихоть Осокин. Как следователь пользуется ее информацией, не замечая того, что тоже становится игрушкой в ее руках.

Так ее унижение превратилось в орудие. Ее слезы стали ядом. Она не просто жертва любви. Она хищница, которая решила, что ее собственная боль дает ей полное право играть чужими судьбами.

Он открыл глаза. Для него как для следователя это не было смягчающим обстоятельством. Наоборот. Женщина, доведенная до такой степени отчаяния, была способна на все. На любую ложь, на любую подлость. Ее боль не вызывала сочувствия. Ее боль делала ее опасной.

Глава 35

Самая мучительная война

Никитин дождался, пока стихнут звуки посуды в кухне и постучал в дверь Капитолины. Она открыла не сразу. В глазах женщины, когда она увидела его на пороге, отразилась привычная смесь гордости и ожидания беды. Она молча посторонилась, пропуская его в свою комнату, в свое прошлое, пахнущее гуталином сапог генерала Корнилова.

Никитин не стал садиться. Он остался стоять посреди комнаты, давая понять, что это не допрос, а нечто иное.

— Капитолина Эдуардовна, — произнес он устало и даже равнодушно. — Я думаю, вас подставили.

И без того прямая спина пожилой женщины напряглась еще сильнее и, казалось, зазвенела, как струна. Адашевская с недоверием заглянула в глаза Никитина.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что письмо о реабилитации, которое вам подкинули, должно было стать главной уликой против вас, когда… когда стало бы ясно, что Зубкова убили. Вас заранее назначили виновной.

Она медленно положила свой неизменный мундштук в пепельницу. Ее взгляд стал сфокусированным, оценивающим. Она молча ждала, что следователь скажет дальше.

— Подумайте, — продолжил Никитин, чуть понизив голос, создавая атмосферу заговора, в котором они были теперь по одну сторону. — Просто подумайте. Кто в нашей квартире способен на убийство не из-за выгоды, не из-за конфликта, а из-за… несчастной любви? Кто страдает так сильно, что только страдание других может заглушить эту боль?

Он видел, как она напряженно размышляет, перебирая в уме соседей.

— Кто мог вытащить письмо из ящика и подкинуть его вам просто для того, чтобы потом насладиться чужими мучениями, потому что свои стали невыносимы? — Никитин наносил точные, выверенные удары по ее логике, по ее восприятию соседей. Он не называл имени, но рисовал безошибочный психологический портрет.

— Серафима, — едва слышно, но абсолютно уверенно ответила Капитолина, и это прозвучало как констатация давно пришедшего прозрения.

— Я хочу, чтобы вы сами все вспомнили, — продолжил Никитин. — Не было ли в ее поведении чего-нибудь странного в дни перед смертью Зубкова? Может, она выглядела подавленной? Или, наоборот, неестественно возбужденной? Не говорила ли она чего-нибудь о несправедливости судьбы? О подлости мужчин? О предательстве?

Капитолина закрыла глаза. На ее лице, обычно непроницаемом, как маска, сейчас отражались противоречивые воспоминания. Она всегда считала Симу простоватой, миловидной пустышкой, слегка хитрой, но не более того. Теперь же она приходила к мысли, что заблуждалась, что Сима на самом деле опасный, способный на подлость человек.

— Как-то мы столкнулись с ней на кухне, — медленно начала Капитолина. — Я обмолвилась, что вот, мол, в этом проклятом веке мужчины постоянно воюют и сколько из них еще не вернутся с фронтов. А наше бабское дело — лишь безучастно ждать и надеяться. А она посмотрела на меня очень странно, и сказала: «У каждой женщины своя война, Капитолина Эдуардовна, иной раз похлеще, чем у мужчин. Неизвестно, какая из этих войн мучительнее». Тогда я не придала этому значения… А сейчас…

Она открыла глаза, и в них были уже злость и жажда мести. Злость человека, которого унизили, обманули, попытались превратить в пешку.

— Она играла со