Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов Страница 20

Воловцов назвал день и время. Жгут облегченно заулыбался и расправил плечи…

— Промашечка вышла, — уже вполне дружелюбно произнес Герка Жгут. — Я весь вечер в тот день в чайной Мустафы Керимова просидел с дружками, о жизни толковали, чаек, так сказать, попивали, — невесело хмыкнул Жгут, намекая, что попивал он совсем не чай, а нечто иное, чего можно выпить много (а вот чая много не выпьешь). — Посидели до самого закрытия, покуда городовой не распорядился чайную прикрыть, — двенадцатый час ночи уже шел. А чайная работает то ли до восьми, то ли до девяти пополудни, — пояснил Герасим. — Так вот: меня в той чайной видел сам Мустафа Керимов, Ванька Протопопов с Ново-Горшечной, Зураб из Собачьего переулка и Зинка-корзинка из Мазуровских нумеров. Да и городовой меня запомнил… И не отлучался я оттуда даже на минуту. Так что промахнулись вы, — повторил Жгут и выдохнул. — А потом через эту Жуковку я дней десять уже не проходил! Ну, а стоперку[18] купчихи Мухаметзяновой или, как там у вас говорят, «тайное похищение имущества из обитаемого помещения» — отрицать не стану, моя работа…

— Хорошо, твое алиби мы проверим, — осознавая, что Жгут говорит правду, спокойно, будто и не орал минуту назад, промолвил судебный следователь. Но тогда кто же сотворил то ужасное злодеяние на Жуковке?

— Проверяйте, — равнодушно изрек Герасим Жгутов и демонстративно посмотрел в сторону.

— Значит, никаких убийств ты не совершал… — раздумчиво произнес Иван Федорович, скорее уже не для Жгута, а для себя.

— Нет, не совершал, — последовал ответ.

— Это хорошо… И ребенка ты, конечно, не похищал, — все так же в некоторой задумчивости произнес Воловцов, мельком бросив внимательный взгляд на Герасима.

— Конечно, — ответил Жгут и слегка напрягся, что не ускользнуло от взгляда Ивана Федоровича.

— А откуда тогда у вас взялся годовалый ребенок, когда ваш сын Василий месяц назад богу душу отдал? — задал новый вопрос судебный следователь. Теперь он уже демонстративно не сводил внимательного взгляда с допрашиваемого Герасима, примечая все, что отражалось у того на лице.

Этот неожиданный вопрос застал Жгута врасплох. Какое-то время он размышлял, глядя прямиком на портрет императора, находившийся за спиной Воловцова, который мог лишь только догадываться, что творилось в его мятежной душе. Потом Герасим посмотрел прямо в глаза Ивану Федоровичу и твердо произнес:

— А я не стану отвечать на этот вопрос. Вот хоть режьте меня на куски!

— Резать, конечно, мы вас не собираемся, но пошто так? — как-то по-простецки поинтересовался Воловцов не без иронии в голосе.

— Не стану, и все тут… И объяснять не буду!

При этом Герка Жгут посмотрел на Ивана Федоровича так, что у того пусть и не первый раз, зато отчетливо проявилась такая вот мысль: а замешан ли Герасим Жгутов вообще в том, что случилось в доме приват-доцента Адама Эмилюка на улице Жуковка? Может, ребенок Шимановых как-то приблудился к Жгутовым? Но каким таким образом? Где Жуковка и где улица Поперечно-Горшечная? От одной улицы до другой верст пять, не меньше. Не мог же годовалый ребенок на своих ножках такое расстояние пройти. Или Жгутовым его принес кто-то?

Иван Федорович был человеком обязательным и ответственным во всех делах, за которые брался. Будь то следственное дело или просто забивание гвоздя. Конечно, показания Жгута были тщательно перепроверены, и вот каков получился результат: в часы трагедии в доме Эмилюка на Жуковке и много позже ее подозреваемый Герасим Жгутов и правда безвылазно находился в чайной Керимова на Поперечно-Горшечной улице, где в цветастых литровых чайниках подавалась «Московская» водка. Впрочем, ничего особенного в этом не было — такое новшество практиковалось во многих чайных города, не имеющих никакого отношения к приходским обществам трезвости.

Нахождение Герки Жгута в чайной подтвердил сам держатель заведения Мустафа Керимов. На вопрос полицейского надзирателя Ступина, был ли в их заведении подозреваемый Герасим Жгутов в вечер убийства, Мустафа Керимов, крепко сложенный татарин лет сорока, отвечал:

— Был он, ага. Как пришел часа в четыре, так и просидел с дружками едва ли не до полуночи.

Показания, позволяющие утверждать о наличии железного алиби у Герки, дали артельщик Иван Протопопов, живущий на улице Ново-Горшечной, Зураб Чебурадзе из Собачьего переулка и Зинаида Шпица, проживающая в Мазуровских нумерах, что на Рыбнорядской площади.

То, что вечер и начало ночи Герасим Жгутов находился в чайной Керимова на Поперечно-Горшечной улице, подтвердил и городовой старшего оклада Пафнутий Сидоров, разогнавший где-то около двенадцати ночи всю эту пьяную компанию и знающий в своей округе по именам всех, включая древних стариков и малых детей, возрастом от года и выше. Выходило, что Герасим Жгутов никого не убивал. И ребенка Колю Шиманова не крал. Откуда же тогда годовалый ребенок попал в семью Жгутовых и стал Васечкой? Как это произошло?

Ответ могла дать только Алевтина…

* * *

Поговорить с Алевтиной Жгутовой надлежало по-умному, с отеческой теплотой, без малейшего на нее давления, от которого она могла бы замкнуться и ничего не рассказать. Прием, что провел судебный следователь Воловцов по отношению к ее супругу, — заорал неожиданно на него и сбил все его заготовки — не пройдет, только ухудшит процесс допроса. Потом хоть клещами тяни из нее слова — ничего не получится!

А узнать, откуда у нее появился ребенок, было непременно нужно. Именно разрешение этого вопроса могло вывести на след настоящего убийцы и дать толчок всему следственному делу.

Пригласив Алевтину в полицейский участок, Иван Федорович начал допрос мягко, без малейшего нажима. Со стороны могло подуматься, что это добрый друг интересуется положением женщины, попавшей в неприятную ситуацию и не знающей, как из нее выбраться. И сей наставник всеми силами пытается ей помочь. Возможно, так оно и было. В какой-то степени. А еще может быть, это была просто тактика грамотного и опытного судебного следователя, желающего добиться поставленной цели.

— Поверьте, я вас очень хорошо понимаю. — Добрые глаза судебного следователя Воловцова излучали неподдельное великодушие и несомненное сострадание. — И сочувствую вашему горю. Потерять ребенка — такого не пожелаешь даже злейшему врагу…

Алевтина вдруг заплакала. Тонко и как-то по-девчоночьи запищала. Ее и правда было неимоверно жалко. Иван Федорович дал ей вволю выплакаться, а когда она уняла слезы, осторожно и участливо спросил, не отводя взора:

— Ребенка принес муж?

Она довольно долго молчала, и Воловцов ждал и не решался ее торопить.

— Нет, — наконец произнесла Алевтина и отрицательно покачала головой. — Мне его Бог послал за мои невыносимые страдания. Я его сама нашла. Васечку моего…

— Что значит — нашли? — опешил