Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков Страница 15

– Заходил на катран Тихомиров, – зашептал торопливо Зелёный, отозвав к забору, чтобы не слышали мать и жена. – На «Промете» ревизия. Кладовщик мечется.

– Из-за нас?

– Нет, но недостачу спирта обнаружили. Оказывается, не только мы отливали, а оттуда много утекло. Пронюхали ещё про какие-то макли Костромского. Пока за жабры не взяли, но он подходил к инженеру. Хочет денег за молчание. А то запрут, говорит, семью кормить нечем.

– А инженер что?

– Инженер ко мне прибежал. Денег-то у него нету.

– О родне заботиться надо, – многозначительно покивал Лабуткин.

– Отмаксаем старому чёрту?

Лабуткин подумал, прикинул.

– Беспонт. Он ещё захочет. Будет потихоньку из нас тянуть.

Он не то чтобы верил своим словам. Категорически претило расставаться с деньгами, которые легко пришли в руки. Да и доля правды была – чёрт знает этого кладовщика, что ему захочется потом, когда он почувствует слабину.

И не факт, что промолчит на допросах. Не потому что будут бить или пугать – такие методы к старику за мелкие хищения не применят, – а вот запутать и вытянуть могут. Следаки по финансам известны своими подходцами хитрыми.

Лабуткин молчал. Думал, что думает, но мысли в голову не приходили. Не знал, что сказать, кроме самого примитивного.

– Что делать будем? – не выдержал Зелёный.

– Надо сходить с ним по грибы. Передай через инженера, что мы заплатим за молчание, но хотелось бы обстоятельно потолковать без лишних глаз. Встретимся в лесу, будто за грибами пошли. Пусть Тихомиров добазарится с кладовщиком про время и место, и тебе маякнёт. А мы придём.

– Сколько денег возьмём? – упавшим голосом поинтересовался Зелёный.

– Я всё возьму.

* * *

Последние дни августа выдались сырыми и тёплыми. Ночью шёл дождь, днём пекло солнце. Грибы пёрли как на дрожжах, но в рабочий день немногие выбрались их собирать.

Кладовщик Костромской охотно согласился прогуляться ради денег. Что такое прогул, когда впереди срок?

– Ты чего улыбаешься? – удивлялся Зелёный.

– Хорошо здесь. Детского плача не слышно.

Они шли вдоль старой узкоколейки, по которой когда-то в Петроград возили дрова. Рельсы давно были сняты. Между прогнившими шпалами выросли деревца. Полоса отчуждения также подзаросла кустарником. Чтобы не ободраться, Лабуткин оделся попроще – в яловые сапоги и отцову тужурку. На спину повесил плоский берестяной кузов с крышкой. Зелёный нацепил брезентовый плащ, обулся в короткие сапоги с квадратными носами. В руке нёс корзинку, с которой сестра ходила по ягоды. Сам Зелёный грибов и ягод не собирал с детства. В трудные годы из леса он таскал дрова, но те времена давно прошли, и заядлый картёжник много лет здесь не появлялся.

– Ты ножик-то взял? – спрашивал Лабуткин товарища.

– Не люблю ножи, – морщился Зелёный. – А ты?

– Наган взял, – похлопал он по боку.

– Самое то за грибами.

Лабуткин подумал и здраво рассудил:

– Хотя бы кладовщик придёт с ножом на перестрелку.

Зелёный поёжился.

– Ты серьёзно хочешь его шлёпнуть?

– А о чём с ним тереть? Думаешь, если в рыло шпалер суну, Костромской будет молчать? Под стволом он обхезается и будет со всем соглашаться, а потом оттает и сдаст нас с потрохами. Я не верю в запугивание.

– Поймают… Это же расстрел, – притихшим голосом сказал Зелёный.

– А так мы с гарантией засыпемся, – заметил Лабуткин. – Хочешь загреметь в Кресты по предварительному сговору группой лиц? Малым сроком не отделаемся. Что я с одной рукой в тюрячке делать буду?

– В инвалидную команду пойдёшь.

– Нет. Лучше три года свежую кровь пить, чем триста лет падаль клевать. Мне семью кормить надо, – серьёзным тоном добавил он, и Зелёный не нашёлся, как возразить.

Уговаривая друга, Лабуткин больше успокаивал себя. И не потому, что ему было жалко старика, которого совсем не знал, а зародилось опасение, что на нём не закончится. В деле участвовал инженер.

Тихомиров знал, с кем и где встречается сегодня Костромской.

Предчувствие тяготило больше, чем предстоящее сейчас. С кладовщиком дело было решённым, а насчёт инженера – неясным. Что, если тот побежит к мусорам? Вполне мог. Вины за Тихомировым особой не имелось. Он был наводчиком и получил долю за кражу, но явка с повинной и сообщение о чужом тяжком преступлении способны повлиять на приговор. Может, и вовсе отделается условным сроком. «Понимает ли это Тихомиров?» – думал Лабуткин.

Понимает.

Если Зелёный сказал, что Тихомиров – человек непростой, должен понимать.

Когда узнает про Костромского, примерит и на себя.

Условленное место должно было оказаться уже где-то здесь, когда подельники увидели за кустами возле насыпи две фигуры.

– Это он? – шепнул Лабуткин.

– Похоже.

– Кто с ним?

– Какая-то бабка.

– Зачем он её привёл?

– Я знаю?

– А кто?

– Страхуется, сволочь.

– Иди, разговаривай с ними, – Лабуткин медленно отшагнул в лес. – Я потом подойду.

– О чём с ними говорить? – растерялся Зелёный.

– О чём хочешь.

Деревья скрыли от него странную парочку, а значит, кладовщик тоже не мог его видеть. Лабуткин быстро зашагал по лесу, озираясь, – нет ли ещё грибников? Он старался не шуметь и не хрустеть ветками. Описав дугу, зашёл к насыпи. Впереди развиднелось небо, деревья заканчивались. Лабуткин достал наган.

Он крался, раздвигая обрубком руки ветви волчьей ягоды. Отводил рукой с револьвером кусты, чтобы не шелестели. Осторожно ступая, он выбрался из подлеска и замер, прижавшись к самому большому стволу. Тот полностью скрыть его не мог, но стало спокойнее.

Перед ним, шагах в пятнадцати и чуть левее, виднелась фигура в картузе и фуфайке, а рядом другая, пониже, в жакете и пёстром платке. За ними, лицом к нему, раскачивался Зелёный, что-то бойко доказывая собеседникам.

Лабуткин взвёл курок.

«Далеко. Задену. Шарики – не пуля, летят как хотят. Они даже по наружному краю нарезов не обтюрируются, – с досадой думал охотник на людей. – Стрелять надо накоротке».

Он вышел из-за дерева.

Зелёный увидел его, но виду не подал. Лабуткин крался, держа револьвер в вытянутой руке и целясь в затылок Костромскому. Зелёный продолжал отвлекать разговорами. По лицу картёжника нельзя было ничего прочитать.

Он убеждал их, а они слушали.

И когда до цели осталось шагов пять, Лабуткин, метя под обрез картуза, спустил курок. Тут же, самовзводом, выстрелил в круглую как мяч голову, затянутую платком.

«В Зелёного не попал!» – с торжеством отметил он.

Шарики оказались не так уж плохи.

Старики повалились по-разному. Костромской рухнул ничком, как дерево. Бабка развернулась, всплеснула руками как тряпичная кукла, которую крутанули в воздухе, и повалилась боком, раскорячив ноги.

Подельник замер. Он сильно побледнел.

– Готово, – сказал убийца.

Зелёный