Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова Страница 96

Ему было совершенно не до этого. В делах возникли кое-какие сложности. Надо было все разруливать, а не обновлять коллекцию Стасовых игрушек.

Он вернулся к Симонцеву, который копошился в земле, пытаясь подняться.

– Слышь, ты, зомби… Еще раз Стасика обидишь, я тебя лично в выгребной яме утоплю, понял?

Саня зашелся в кашле.

Идти самостоятельно он не смог: руки и ноги у него ходили ходуном. Он отчетливо слышал перестук собственных зубов, словно кто-то встряхивал стаканчик с игральными костями, но воспринимал все отстраненно, как если бы все это происходило не с ним.

Последующие события плохо удержались в его памяти. Он смутно помнил, что его окунали в воду, хотя маловероятно, что Кабан уступил ему свою ванну. Потом брел по лестнице, но не вниз, а вверх. В него вливали горячее – то ли бульон, то ли чай. Он разбирал слова, но не понимал их смысла. Одежда прилипала к телу. Ее касания были непривычны.

Футболка, еда, окружавшие его люди были примерно равнозначны по смыслу. Все они значили очень мало. Однако он по инерции куда-то двигался, терпел чужие прикосновения, наблюдал, как на него напяливают кофту и трико, хотя, с его точки зрения, этот процесс ничем не отличался от облачения в штаны замороженного минтая из холодильника.

Потом ему стало очень холодно – так холодно, что даже жарко. Его подхватила и понесла жадная волна – туда, где ждала гигантская черная луна с брюхом, набитым мягкой травой.

* * *

Жар не спадал трое суток. Позже Рудной признался, что к концу второго дня Илюшин сказал: «Все, не жилец».

Они с Генкой несли вахту, сменяя друг друга. Вливая воду в пересохший рот. Обтирая исхудавшее тело влажными тряпками. Три дня их не трогали ни Кабан, ни Чума. Старший приносил еду и уходил, ничего не спрашивая. Младший отлеживался после побоев.

Устав от нытья Илюшина, выпрашивающего жаропонижающее, Кабан назидательно сказал:

– Классику знать надо. Гоголь все верно сказал. Человек простой: если умрет, то и так умрет, а если выздоровеет, то и так выздоровеет. Твой корешок сам виноват. Кидался на человека с ножом… Ну что это такое! Бог, ребятки, – он ведь не фраер, он все-о видит.

На третью ночь Илюшина разбудил какой-то шум. Генка сидел возле койки Симонцева, простерев над ним ладонь, и бормотал:

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата…

– Спи уже, каннибал, – сказал Макар и перевернулся на другой бок.

* * *

Утром четвертого дня Симонцев проснулся здоровым.

После трех дней голодания его шатало, но в голове установилась хрустальная ясность. Он посмотрел на койки, где свалились без сил Илюшин и Генка. Оглядел свою камеру. Дошел до туалета, щелкнул выключателем, и только обернувшись, понял, что проделал весь путь в кромешной темноте.

Было около шести утра. Скорее, без десяти шесть. Откуда-то ему точно было известно, который сейчас час. Это знание было как встроенная программа. Саня немного подумал и скорректировал: без четырех минут.

Он напился воды из-под крана, умыл лицо. Поднял глаза, точно хотел изучить свое отражение в зеркале.

Таким его и застал Илюшин, которого разбудил тусклый свет. Симонцев стоял, упершись ладонями в раковину, и что-то пристально разглядывал в непроницаемой серой бетонной стене.

– Сань, – почти испуганно позвал Макар.

Тот медленно обернулся и несколько мгновений смотрел на него так, словно видел впервые. В этот миг Илюшину пришло в голову, что с их другом произошло что-то необратимое и исправить это не сможет никто.

Но Симонцев слабо улыбнулся и сказал:

– Слушай, из меня какая-то водица течет, прозрачная.

– С кровью?

– Не-а.

– Ну и нормально. Что из тебя еще должно течь? Ты три дня не жрамши. Пошли, тебе отсыпаться надо.

Но сна уже не было ни в одном глазу. Саня скупо рассказал, что с ним произошло. Основное Макар смог достроить сам по обмолвкам Кабана.

– У Чумы столько жира… – тихо говорил Симонцев. – Я, наверное, даже печень не задел или что там в левом боку…

– Селезенка. Да, вряд ли. Иначе он уже в больничку бы отъехал. Но иногда бывает, что раны через три-четыре дня вскрываются. И тогда хана.

– Сам же говорил, Кабан без Чумы нас всех положит.

– Это да…

Проснулся Генка, и искренняя радость на его лице тронула Саню до глубины души.

Но ни Кабан, ни Чума, выглядевший чуть менее оплывшим, чем обычно, не вызвали в нем никакого отклика. Чума что-то обидчиво бубнил, а Кабан уронил только:

– Оклемался! Ну вот, я же говорил…

И быстро обшарил комнату, пока мальчики завтракали.

Вернее, завтракали двое. Симонцев посмотрел на бутерброд, разломил пополам и протянул Генке с Макаром. Отпил два глотка чая, поднялся и ушел на свою койку.

В обед все повторилось. Еда стояла перед ним, она издавала запах, наверное, притягательный, потому что Генка расстарался и сварганил отличное рагу, но запах был сам по себе, и еда была сама по себе, а Саня был отдельно. И он не понимал, зачем нужно совмещать одно с другим.

Товарищи посмотрели на него сочувственно, но порцию его сожрали мгновенно.

После обеда Рудного опять угнали в забой.

Когда они остались вдвоем, Илюшин подсел к Симонцеву.

– Сань, слушай… Надо поесть, слышишь? Иначе загнешься.

Мальчик возразил бы, но в нем покачивалось огромное прозрачное равнодушие. Сквозь это равнодушие прорастали, как донные водоросли, теплые чувства к Макару, который заботился о нем и хотел как лучше. Но это «лучше» для Сани отныне было свое.

Он сделал великое открытие. Все легко, когда ты мертвый. Он умер в земляной могиле рядом со свиньями. Если подумать, место не лучше и не хуже других.

Вновь зависеть от безумия Чумы, прислуживать Кабану – зачем? Все, что было до земляной ямы, отдалилось от него на парсеки, как когда-то – прежняя жизнь благополучного мальчика, носившего из школы пятерки и радовавшего бабушку. Он во второй раз совершил квантовый скачок. Все эти хлопоты, тревоги, беспокойство о том, с какой ноги встал сегодня их истязатель, – зачем? Если можно просто отстраниться?

Он ощущал себя одновременно на недосягаемой вершине и в двух метрах под землей. Из состояния этой раздвоенности куриное рагу было последним, что его занимало.

Илюшин неожиданно с силой встряхнул его